Кондуит равным образом Швамбрания

Левуня Кассиль



Повесть относительно

НЕОБЫЧАЙНЫХ ПРИКЛЮЧЕНИЯХ ДВУХ РЫЦАРЕЙ,

на поисках справедливости открывших для материке Большого Зуба

ВЕЛИКОЕ ГОСУДАРСТВО ШВАМБРАНСКОЕ,

от описанием удивительных событий, происшедших в блуждающих островах, а да в отношении многом ином, изложенном бывшим швамбранским адмиралом

АРДЕЛЯРОМ КЕЙСОМ,

ныне живущим около именем

ЛЬВА КАССИЛЯ,

вместе с приложением множества тайных документов, мореходных карт, государственного герба равно собственного флага



КНИГА I

«КОНДУИТ»



Страна вулканического происхождения



Открытие

Вечером 01 октября 0492 лета Христоша Колумб, в 08-й сутки своего плавания, заметил далече какой-то нестационарный свет. Колумб езжай держи огонек равным образом открыл Америку.

Вечером 0 февраля 0914 возраст наш брат не без; братом отбывали исправительное на углу. На 02-й минуте братишку, во вкусе младшего, помиловали, так спирт отказался уйти меня, на срок муж предел невыгодный истечет, равным образом остался во углу. Несколько минут по времени автор сих строк вдумчиво равно осязательно исследовали нутро своих носов. На 0-й минуте, когда-когда носы были исчерпаны, автор открыли Швамбранию.



Пропавшая королева, alias закрытое дело ракушечного грота

Все началось из того, что-то пропала королева. Она исчезла промежду бела дня, да число померк. Самое ужасное заключалось на том, зачем сие была папина королева. Папа увлекался шахматами, а королева, на правах известно, зверски полномочная субъект получи и распишись шахматной доске.

Исчезнувшая женщина входила на новенький набор, всего лишь сколько выделанный токарем по мнению специальному папиному заказу. Папа ахти дорожил новыми шахматами.

Нам определённо запрещалось касаться шахматы, а придержаться было весьма трудно.

Точеные лакированные фигурки предоставляли неограниченные внутренние резервы использования их в целях самых разнообразных равным образом заманчивых игр. Пешки, например, могли любо-дорого говорить функция солдатиков равным образом кеглей. У фигур была скользящая выступка полотеров: для их круглым подошвам были приклеены суконочки. Туры могли сойти следовать рюмки, государь — после голова сиречь генерала. Шишаки офицеров походили нате электрические лампочки. Пару вороных равно пару белых коней позволяется было заложить во картонные пролетки равным образом пристроить биржу извозчиков alias карусель. Особенно но были удобны обе королевы: блондиночка равно брюнетка. Каждая королица могла делать ради елку, извозчика, китайскую пагоду, следовать цветочный вазон держи подставке да вслед за архиерея… Нет, коврижки запрещается было удержаться, так чтобы малограмотный прикасаться шахмат!

В оный ответственный табель беляшка королева-извозчик подрядилась удаваться возьми черном коне черную королеву-архиерея ко черному королю-генералу. Они поехали. Черный король-генерал архи важнецки угостил королеву-архиерея. Он поставил в харчи мертвец самовар-король, велел пешкам намазать в шашку пол равным образом зажег электрических офицеров. Король равным образом женщина выпили по мнению двум полные туры.

Когда самовар-король остыл, а игруха наскучила, автор сих строк собрали фигуры равно поуже хотели их убивать нате место, как бы нечаянно — что до ужас! — автор сих строк заметили гибель черной королевы…

Мы на волоске никак не протерли коленки, ползая объединение полу, заглядывая перед стулья, столы, шкафы. Все было напрасно. Королева, скверный точеная, исчезла бесследно! Пришлось информировать маме. Она подняла держи сматываем удочки целый дом. Однако равным образом общие поиски ни ко чему безвыгодный привели. На наши стриженые головы надвигалась неотвратимая гроза. И чисто приехал папа.

Да, сие была непогодка! Какая затем гроза! Вихрь, ураган, циклон, самум, смерч, циклон обрушился в нас! Папа бушевал. Он назвал нас варварами равно вандалами. Он сказал, в чем дело? ажно медведя дозволено посоветовать низко шмотки равно бережно превращаться из ними. Он кричал, ась? во нас заложен гангстерский нюх разрушения равно симпатия невыгодный потерпит сего инстинкта да вандализма.

— Марш что один на «аптечку» — на угол! — закричал на оканчивание всего делов отец. — Вандалы!!!

Мы поглядели союзник бери друга равным образом разом заревели.

— Если бы автор знал, что-нибудь у меня таковский батяня будет, — ревел Оська, — ни после ась? бы во жизни отнюдь не родился!

Мама равно как постоянно заморгала глазами равно готова была «капнуть». Но сие отнюдь не смягчило папу. И наш брат побрели на «аптечку».

«Аптечкой» у нас что-то называлась полутемная проходная библиотека неподалёку уборной равно кухни. На маленьком оконце стояли пыльные склянки да бутылки. Вероятно, сие равным образом породило кличку.

В одном изо углов «аптечки» была рюмка скамеечка, известная перед названием «скамьи подсудимых». Дело во том, сколько папа-доктор считал бездействие детей во углу негигиеничным равно безграмотный ставил нас во угол, а сажал.

* * * * * *

Мы сидели держи позорной скамье. В «аптечке» синели тюремные сумерки. Оська сказал:

— Это дьявол насчет смеху подобно ругался… что-то вслед за тем ведмедь от вещами обращается? Да?

— Да.

— А вандалы также на цирке?

— Вандалы — сие разбойники, — безысходно пояснил я.

— Я в такой мере равным образом догадался, — обрадовался Оська, — для них набуты кандалы.

В кухонной двери показалась башка кухарки Аннушки.

— Что ж сие такое? — разгневанно всплеснула руками Аннушка. — Из-за бариновой бирюльки дитев во жилище содят… Ах вы, грешники мои! Принести, зачем ль, кошку поиграться?

— А давай ее, твою кошку! — буркнул я, равным образом сделано погасшая колкость вспыхнула от новой силой.

Сумерки сгущались. Несчастливый день-деньской заканчивался. Земля поворачивалась задом для Солнцу, равным образом подсолнечная в свой черед повернулся ко нам самой обидной стороной. Из своего позорного угла автор сих строк обозревали поклепный мир. Мир был жуть велик, в духе учила география, а места на детей на нем безвыгодный было уделено. Всеми пятью частями света владели взрослые. Они распоряжались историей, скакали верхом, охотились, командовали кораблями, курили, мастерили настоящие вещи, воевали, любили, спасали, похищали, играли во шахматы… А детишки стояли во углах. Взрослые забыли, наверно, близкие детские зрелище равно книжки, которыми они зачитывались, от случая к случаю были маленькими. Должно быть, забыли! Иначе они бы позволяли нам водиться со всеми получи и распишись улице, карабкаться объединение крышам, барахтаться во лужах равно видать несдержанный во шахматном короле…

Так думали наш брат оба, сидя во углу.

— Давай убегем! — предложил Оська. — Как припустимся!

— Беги, пожалуйста, кто именно тебя держит?.. Только куда? — основательно возразил я.

— Все равняется на всяком шагу большие, а твоя милость маленький.

И снег сверху голову ослепительная соображение ударила ми во голову. Она пронизала потемки «аптечки», вроде молния, да ваш покорный слуга неграмотный удивился, услышав последовавший немного погодя звук (потом оказалось, в чем дело? сие Аннушка для кухне уронила противень).

Не надлежит было никуда бежать, безграмотный надлежит было выслеживать обетованную землю. Она была здесь, недалеко нас. Ее надлежит было лишь только выдумать. Я сейчас видел ее на темноте. Вон там, идеже калитка во уборную, — пальмы, корабли, дворцы, горы…

— Оська, земля! — воскликнул моя персона задыхаясь. — Земля! Новая игруха возьми всю жизнь!

Оська накануне лишь обеспечил себя будущее.

— Чур, автор буду дудеть… равным образом машинистом! — сказал Оська. — А кайфовый который играть?

— В страну!.. Мы сегодня отдельный будень будем населять никак не токмо дома, а покамест как бы лже- во такого типа стране… на нашем государстве. Левое вперед! Даю подходный.

— Есть левое вперед! — отвечал Оська. — Ду-у-у-у-у!!

— Тихай! — командовал я. — Трави носовую! Выпускай пары!

— Ш-ш-ш… — шипел Оська, давая молчаливый ход, травя носовую равно выпуская пары.

И да мы со тобой сошли со скамейки получай прибрежье новой страны.

— А в качестве кого возлюбленная достаточно называться?

Любимой книгой нашей была во ведь срок «Греческие мифы» Шваба. Мы решили дать название свою страну «Швабранией». Но сие напоминало швабру, которой моют полы. Тогда автор сих строк вставили пользу кого благозвучия букву «м», равным образом государство наша стала титуловаться Швамбрания, а да мы со тобой — швамбранами. Все сие требуется было оставаться во строжайшей тайне.

Мама борзо освободила нас с заточения. Она равно безграмотный подозревала, зачем имеет обязанности от двумя подданными великой страны Швамбрании.

А после неделю нашлась королева. Кошка закатила ее во просвет лещадь сундуком. Токарь ко этому времени выточил к папы нового ферзя, следственно женщина досталась нам на полное владение. Мы решили произвести ее хранительницей швамбранской тайны.

У мамы на спальне, возьми столе, вслед за зеркалом, стоял красивый, всеми позабытый грот, изготовленный изо ракушек. Маленькие решетчатые медные дверцы закрывали вступление во уютную пещерочку. Она пустовала. Туда ты да я решили замуровать королеву. На бумажке наш брат выписали три буквы: «В. Т. Ш.» (Великая Тайна Швамбрании). Слегка отодрав суконку с королевской подставки, автор засунули тама бумажку, посадили королеву во пещера равно сургучом запечатали дверцы. Королева была обречена держи вечное заточение. О ее дальнейшей судьбе пишущий эти строки расскажу потом.



Запоздавшее введение

Швамбрания была землей вулканического происхождения.

Раскаленные зреющие силы бушевали на нас. Их стискивал отвердевший, закостенелый быт старой семьи да общества.

Мы хотели бездна понимать равным образом сызнова значительнее уметь. Но власти разрешало нам пробовать только что то, зачем было во гимназических учебниках да вздорных легендах, а оказываться в силах наша сестра решительно ничто невыгодный умели. Этому нас покамест неграмотный научили.

Мы хотели входить в состав на жизни одинаково со взрослыми — нам предлагали шалить на солдатики, иным способом вмешивались родители, гувернер иначе говоря городовой.

Много людей жило на слободе, ходило объединение улицам, толкалось закачаешься дворе. Но пишущий сии строки могли беседовать только лишь вместе с теми, кто такой был угоден нашим воспитателям.

Мы играли не без; братишкой во Швамбранию малость планирование подряд. Мы привыкли ко ней, на правах ко второму отечеству. Это была могущественная держава. Только мятеж — непримиримый педант равно наилучший преподаватель — помогла нам догола разнести старые привязанности, да наш брат покинули мишурное родное пепелище Швамбрании.

У меня сохранились «швамбранские письма», географические карты, военные меры Швамбрании, рисунки ее флагов равным образом гербов. По сим материалам, согласно воспоминаниям равным образом написана повесть. В ней, средь прочим, рассказывается событие Швамбрании, описываются путешествия швамбран, наши одиссея во этой стране равным образом многое другое…



География

Можно убедиться, что-нибудь материк поката, — сядь возьми собственные ягодички равным образом катись!

Маяковский

Как равно всякая страна, Швамбрания должна была заключать географию, климат, флору, фауну да население.

Первую карту Швамбрании начертил Оська. Он срисовал из какой-то зубоврачебной рекламы великоватый зубочек из тремя корнями. Зуб был похож держи тюльпан, сверху корону Нибелунгов равным образом держи букву «Ш» — заглавную букву Швамбрании. Было привлекательно уследить во этом специальный смысл, равно я усмотрели: в таком случае был зубочек швамбранской мудрости. Швамбрании были приданы овал зуба. По океану были разбросаны острова равно кляксы. Около клякс имелась честная надпись: «Остров ни считается, сие пятно ничаянно». Вокруг зуба простирался «Акиан». Ося провел объединение глади океана бурные зигзаги равным образом засвидетельствовал, что такое? сие «волны»… Затем сверху карте было изображено «морье», возьми котором одна указатель указывала: «по тичению», а другая заявляла: «а приблизительно против». Был уже «пляж», вытянувшаяся стрункой приток Хальма, Швамбраэна, города Аргонск равным образом Драндзонск, лукоморье Заграница, «тот берег», пристань, вершина мира и, наконец, «место, идеже мир закругляется».

Кривизна нашей подножной планеты весть беспокоила Оську. Он самостоятельно стремился без всяких рассуждений удостовериться на ее круглости. Хорошо еще, что-нибудь автор безвыгодный были знакомы на так момент вместе с Маяковским, не то погибли бы Оськины штанишки, ибо, разумеется, дьявол проверил бы покатая поверхность поместья собственным сиденьем… Но Ося ес отдельные люди способы доказательств. Перед тем в духе довершить карту Швамбрании, симпатия со значительным видом повел меня после ширинка нашего двора. Около амбаров насилу известно возвышались надо площадью остатки какой-то круглой насыпи — невыгодный так земляного постамента для того часовни, малограмотный ведь клумбы. Время почти что сровняло эту жалкую горбушку. Оська, сияя, подвел меня для ней равно величественно указал пальцем.

— Вот, — изрек Оська, — гляди место, идеже вселенная закругляется.

Я никак не посмел возразить: возможно, зачем почва закруглялась то-то и есть здесь. Но, чтоб невыгодный сложить оружие предварительно младшим братом, ваш покорный слуга сказал:

— Это что! Вот на Саратове, автор видел, вкушать одно помещение — тама до сей времени неграмотный эдак закругляется.

Необычайно симметричной получилась получай карте наша Швамбрания. Строгим очертаниям швамбранского материка был в силах бы испытать зависть каждый орнамент. На западе — горы, град да море. На востоке — горы, остров равно море. Налево — залив, в правую сторону — залив. Эта согласие осуществляла ту высокую справедливость, для которой зиждилось Швамбранское держава равным образом которая лежала во основе нашей игры. В лента с книг, идеже благо торжествовало, а худо попиралось только лишь на последних главах, на Швамбрании герои были вознаграждены, а негодяи уничтожены от самого начала. Швамбрания была страной сладчайшего благополучия равно пышного совершенства. Ее география знала лишь только плавные линии.

Симметрия — сие баланс линий, линейная справедливость. Швамбрания была страной высокой справедливости. Все блага, аж географические, были распределены симметрично. Налево — залив, вправо — залив. На западе — Драндзонск, для востоке — Аргонск. У тебя — рубль, у меня — целковый. Справедливость.



История

Теперь, во вкусе положено по штату настоящему государству, Швамбрании необходимо было завести историей. Полгода зрелище вместили во себя ряд веков швамбранской эры.

Как сообщали книги равным образом учебники, событие всех порядочных государств была полна всякими войнами. И Швамбрания проворно принялась воевать. Но воевать, собственно, было невыгодный от кем. Тогда пришлось дно Большого Зуба отхватить двумя полукругами. Около написали: «Забор». А на отсеках появились двушничек вражеских государства: «Кальдония» — через слов «колдун» да «Каледония» — равным образом «Бальвония», сложившаяся изо понятий «болван» равным образом «Боливия». Между Бальвонией равным образом Кальдонией находилось гладкое место. Оно было сознательно отведено почти сражения. На карте приближенно да значилось: «Война».

Слово это, черное равно жирное, да мы из тобой задолго увидели во газетах…

В нашем представлении нашествие происходила получи особой, сильно утрамбованной равным образом исключительно выметенной, что-то плац-парада, площадке. Земля на этом месте безграмотный закруглялась. Место было ровное равным образом гладкое.

— Вся брань покрыта тротуаром, — убеждал ваш покорный слуга брата.

— А Ра держи войне есть? — интересовался Оська.

Для него термин «Волга» обозначало всякую общо реку.

По бокам «войны» помещались «плены». Туда забирали завоеванных солдат. На карте сие в свою очередь было подмеченно троекратной надписью: «Плен».

Войны во Швамбрании начинались так. Почтальон звонил вместе с парадного входа дворца, на котором жил швамбранский император.

— Распишитесь, ваше императорское величество, — говорил почтальон. — Заказное.

— Откуда бы это? — удивлялся император, мусоля карандаш.

Почтальоном был Оська, царем — я.

— Почерк может статься знакомый, — говорил почтальон. — Кажись, изо Бальвонии, ото ихнего царя.

— А изо Кальдонии далеко не получалось письма? — спрашивал император.

— Пишут, — уверенно отвечал почтальон, по правилам копируя нашего покровского почтаря Небогу, (Тот всякий раз говорил «пишут», в некоторых случаях его спрашивали, поглощать ли нам письма.)

— Царица! Дай шпильку! — кричал по времени император.

Вскрыв шпилькой конверт, король Швамбрании читал:

«Дорогой хозяин ирод Швамбрании!

Как вас поживаете? Мы поживаем ничего, бессмертие богу, в канун у нас вышло сильное землетрясение, да три вулкана извергнулись. Потом был до сего поры амбалистый пожаротушение нет слов дворце да сильное наводнение. А получи пирушка неделе получилась борьба от Кальдонией. Но да мы со тобой их разбили на-нет да всех посадили на Плен. Потому аюшки? бальвонцы безвыездно ужас храбрые равным образом герои. А целое швамбраны дураки, хулиганы, галахи да вандалы. И да мы из тобой хотим от вами воевать. Мы божьей милостью объявляем во газете вас манифест. Выходите драться сверху Войну. Мы вам победим равным образом посадим во Плен. А когда вас никак не выйдете возьми Войну, в таком случае вам трусы, равно как девчонки. И пишущий сии строки бери вам презираем. Вы дураки.

Передайте глубокий вашей госпожа царице равным образом молодому человеку наследнику.

На подлинном собственной ногой мой величества отпечатано каблуком Бальвонский Царь».

Прочтя письмо, титул сердился. Он снимал со стены саблю равным образом звал точильщиков. Потом некто посылал бальвонскому обидчику «телеграмму вместе с нарочным да заплоченным обратом». В телеграмме было написано: «ИДУ НА ВЫ».

В учебнике русской истории подобные предупреждения посылал своим врагам безвыгодный ведь Ярослав, отнюдь не ведь Святослав. «Иду держи вы» — телеграфировал знаменитый дворянин каким-нибудь дальше печенегам иначе говоря половцам да мчался «отмстить неразумным хозарам». Но не без; таким нахалом, как бы бальвонский царь, никак не стоило бредить бери «вы», потому-то швамбранский царь зачеркивал на сердцах «иду держи вы» да писал: «иду держи ты». Потом владыка приглашал получи выезд поставщика медицины двора его величества, лейб обер-доктора, равно начинал призываться.

— Ну-с, — говорил лейб-обер-доктор, — в качестве кого ты да я живем? Что желудок? Э-э… стул, в таком случае очищать трон, был?.. Сколько раз? Дышите!

После сего правитель говорил кучеру:

— Но! Трогай не без; богом! Гони их во ряд равным образом на гриву!

И ехал получи и распишись войну. Все кричали «ура» равным образом отдавали честь, а императрица махала изо окошка чистым платком.

— Разумеется, изо всех войн Швамбрания выходила победительницей. Бальвония была завоевана да присоединена ко Швамбрании. Не успели убрать «плац-войну» равно провентилировать «плен», во вкусе получи и распишись Швамбранию полезла Кальдония. Она была равным образом покорена. В заборе крепости проделали калитку, равно швамбраны могли разгуливать на Кальдонию лишенный чего билета нет слов до сей времени дни, в дополнение воскресенья.

На «том берегу» было отведено получи и распишись карте луг чтобы заграницы. Там жили дерзкие пилигвины — путешественники сообразно ледяным странам, черт-те что среднее посреди пилигримами равным образом пингвинами. Швамбраны сколько-нибудь разок встречались из пилигвинами для плаце войны. Побеждали равным образом тогда ввек швамбраны. Однако автор сих строк безвыгодный присоединили пилигвинов для Швамбранской империи, или нам прямо невыгодный вместе с кем бы следственно воевать. Пилигвиния была оставлена в целях «развития истории».



От Покровска давно Драндзонска

В Швамбрании автор обитали для главной улице города Драндзонска, на бриллиантовом доме, получай 0001-м этаже. В России я жили на слободе Покровской (потом городок Покровск), сверху Волге, визави Саратова, получай Базарной площади, на первом этаже.

В открытые окна рвалась визгливая булга торговок. Пряная шалопай базара громоздилась для площади. Хрумкая бабл-гам сотрясала торбы распряженных лошаденок… Возы просяще простирали для небу оглобли. Снедь, рухлядь, бакалея, зелень, галантерея, рукоделье, обжорка… Тонкокорые арбузы лежали на пирамидках, на правах ядра нате бастионах во картине «Севастопольская оборона».

Картина сия шла из-за домиком во синематографическом электротеатре «Эльдорадо». Кинематограф — спокон века окружали козы. У афиш, расклеенных получи мучном клейстере, паслись целые стада.

От «Эльдорадо» впредь до нашей квартиры шла в такой мере называемая Брешка, тож Брехаловка. Вечерами получи и распишись Брехаловке происходило гулянье. Вся Брешка — неудовлетворительно квартала. Гуляющие нескончаемо толкались тама да назад, через угла накануне угла, равно как волночки во ванне с борта перед борта. Девчата вместе с хуторов двигались посередине. Они плыли медленно, колыхаясь. Так плывут арбузные корки у волжских пристаней. Сплошной треск разгрызаемых каленых семечек стелился по-над толпой. Вся Брешка была черна через шелухи подсолнухов. Семечки называли у нас «покровский разговор».

Вдоль Брешки около стояли ребята во резиновых ботах, напяленных получи сапоги. Парни с кандибобером согнутым мизинцем снимали со губ гирлянды налипшей скорлупы. Парни благолепно обращались ко девчатам:

— Спозвольте причепиться. Як вы в соответствии с имени кличут… Маруся чи Катя?

— А ну-кась невыгодный замай… Який скорый! — отвечала неприступная. — Ну, крик тоби бис… чипляйся.

И целешенький встреча массивно толкалась до окнами грегочущая, лузгающая хуторская Брехаловка.

А наша сестра сидели на темной гостиной в подоконнике. Мы глядели держи полутемную улицу. Мимо плыла Брешка. А нате подоконнике воздвигались невидимые дворцы, воздушные замки, распускались пальмы, неслышная артканонада сотрясала нас. Разрушительные снаряды нашего воображения рвали ночь. Мы расстреливали со своего подоконника Брешку. На подоконнике была Швамбрания.

Нас доставали гудки волжских пароходов. Они тянулись изо далекой глубины ночи, якобы нити: одни тонюсенькие равно дрожащие, равно как шерстинка во электролампочке, кое-кто толстые равным образом тугие, как басовая особенность на рояле. И получи и распишись конце каждой нити висел около на сыром надволжье пароход. Мы назубок знали азбуку пароходных высказываний. Мы читали гудки, во вкусе книгу. Вот бархатный, торжественный, пискливо забирающий да медленным темпом садящийся «подходный» сирена парохода общества «Русь». Где-то выругал зазевавшуюся лодку афонический буксир, упряженный во тяжелую баржу. Вот двум кратких учтивых свистка: сие повстречались «Самолет» со «Кавказ-и-Меркурием». Мы пусть даже знаем, почто «Самолет» изволь вверх, во Нижний, а «Кавказ равным образом Меркурий» — вниз, на Астрахань, понеже «Меркурий», соблюдая речной этикет, поздоровался первым.



Джек, Спутник Моряков

Вообще мироздание к нас — сие бухта, заставленная пароходами, долгоденствие — сплошная навигация, отдельный дата — рейс. Все швамбраны, само внешне понятно, — мореходы равно водники. У каждого нет слов дворе ошвартован нестандартный пароход. И самым уважаемым гражданином Швамбрании признан Джек, Спутник Моряков.

Этот национальный супружник обязан своим происхождением маленькой книжке «Карманный сопутешествователь моряков равным образом разговорник необходимых разговорных фраз». Книжку эту, засаленную вплоть до прозрачности, да мы не без; тобой купили получи базаре следовать пятак, равно всю башковитость ее вложили на обычай новому герою — Джеку, Спутнику Моряков. Так во вкусе на книжке был, в дополнение краткой лоции равно навигации, словарь, так Джек стал настоящим полиглотом.

Он разговаривал по-немецки, по-английски, по-французски равно по-итальянски.

Я, изображая Джека, прямо читал последовательно конкорданс разговорных фраз. Получалось бог здорово.

— Гром, молния, смерч, тифон, — говорил Джек, Спутник Моряков. — Доннер, блитц, вассерхозе!.. Здравствуйте, полотенце или — или сударыня, гоод морнинг, бонжур, говорите ли ваша сестра сверху других языках? Да, автор говорю по-немецки да по-французски. Доброго утра, вечера. Прощайте, гутен морген, абенд, адье. Я прибыл сверху пароходе, возьми корабле, пешком, в лошадях; мгла мер, а пье, а шваль… Человек после бортом. Ун уомо ан маре. Как велика доход вслед спасение? Вифиль ист дер бергелон?

Иногда Джек непристойно завирался. Мне приходилось стыдиться после него.

— Лоцман посадил меня получай мель, — сердился Джек, Спутник Моряков, сверху сто третьей странице, хотя тутовник же, для сто четвертой, признавался возьми всех языках:

— Я предумышленно посадил шлюп в мель, чтоб избавить кусок груза…

Наш покровский число я открываем подходным гудком до этих пор во постелях. Это пишущий сии строки возвращаемся с ночной Швамбрании. Аннушка выдержано присутствует близ утренней процедуре.

— Тихай! — командует Оська отгудев. — Бросай чалку!

Мы сбрасываем одеяла.

— Стой! Спускай трап! Мы спускаем ноги.

— Готово! Приехали! Слезай!

— С добрым утром!



У тихой пристани

Наш изба — как и немалый пароход. Дом бросил верп на тихой гавани Покровской слободы. Папин медицинский стойло — командирский мостик. Вход пассажирам второго класса, в таком случае очищать нам, запрещен. Гостиная — дебаты первого класса. В столовой — кают-компания. Терраса — открытая палуба. Комната Аннушки равным образом камбуз — беспристрастный класс, трюм, машинное отделение. Вход пассажирам второго класса семо как и запрещен. А жаль… Там истовый дым.

Труба невыгодный «как будто», а настоящая. Топка гудит подлинным огнем. Аннушка, истопник равным образом машинист, шурует кочергой да ухватами. Из рубки капризно звонят. Самовар дает утильный свисток. Самовар бежит, да Аннушка ловит его равно несет, плененного, во кают-компанию. Она слабит толстяк держи вытянутых руках, капельку сверху отлете. Так несут младенцев, когда-никогда они собираются похабно проводить себя.

Нас требуют «наверх», равным образом автор покидаем машинное отсоединение дома.

Мы отвал нехотя. Кухня — первенствующий трансиллюминатор нашего парохода. Как говорится, окно во мир. Туда безлетно заходят люди, насчет которых нам единожды насовсем сказано, зачем сие неподходящее знакомство. Неподходящим знакомством называются: старьевщики, точильщики, шарманщики, разносчики, черкесы-слесари, стекольщики, почтальоны, пожарные, нищие, трубочисты, дворники, соседские кухарки, угольщики, цыганки-гадалки, ломовые извозчики, бондари, кучера, дровоколы… Все сие пассажиры третьего класса. Вероятно, они самые лучшие, самые интересные семя во мире. Но нас уверяют, ась? около них приближенно да реют, приближенно да кишат всякие микробы равным образом зловредные бациллы.

Оська некогда спросил ажно нищего золотаря, помойных дел мастера Левонтия Абрамкина; — А правда, говорят, для вы киша-кишмят… нет… кимшат, ну, так очищать лазают скарлатинки?

— Ну, — обиделся Левонтий, — какие после этого скарлатинки?.. Это получай ми нетрудно так, обыкновенные воши… А скарлатины — таковский животной равным образом в отлучке вовсе… Скарланпендря есть, беспричинно так засекомая, слыхать змеи. В кишках существует.

— А у вас, значит, — обрадовался Оська, — скарлапендра во кишках кишмит? Да?

Абрамкин обиделся окончательно, нахлобучил шапку да зло захлопнул следовать внешне дверь.

Очень поучительное поляна каста кухня. В Швамбрании у нас монарх самопроизвольно сидит во кухне равно во всех отношениях другим позволяет. В Покровске пизда рождеством, например, приходят семо колядовать ребята. Они поют:

Малания ходыла, Васыльку просыла:

— Васылько, батько мий…

На Новый время является «проздравить» самовластно городовой. Он стукает каблуками равным образом говорит:

— Честь имею…

Ему выносят нате блюдечко рюмку водки равным образом заливистый рубль. Городовой беретик целковый, благодарствует равным образом пьет следовать наше здоровье. Мы смотрим ему на рот. Крякнув, полицейский замирает, предаваясь внутреннему созерцанию, точно бы прислушиваясь, вроде вливается зелье во его полициант желудок. Затем возлюбленный сызнова щелкает каблуками равно прикладывает руку для козырьку.

— Зачем сие он? — негромкий интересуется Оська.

— Это возлюбленный отдает нам честь, — поясняю я. — Помнишь, при случае симпатия вошел сначала, спирт сказал: «Имею честь»? А сейчас симпатия ее отдает нам.

— За рубль? — спрашивает Оська. Городовой смущен.

— Вы который здесь торчите, архаровцы? — раздается труба отца.

— Папа, — кричит Оська, — а нам здесь жандармский достоинство отдал вслед рубль!

— Переплатили, переплатили! — хохочет отец. — Полицейская гордость равным образом пятака неграмотный стоит… Ну, живо, подите с кухни!.. Как сие у вы там? Левое назад, правое вперед…



Домашний командир

Отец — превысокий пышно-курчавый блондин. Это невообразимо дееспособный человек. Он далеко не знает, в чем дело? такое усталость. Зато, наработавшись, некто может пить всеобщий самовар. Движется некто борзо равным образом говорит громко. Когда папа, рассердившись, кричит прочий в один из дней получи и распишись бестолковых пациентов-хуторян, в таком случае я ввек боимся, во вкусе бы больные безвыгодный умерли со страху. Мы бы сверху их месте хоть умри умерли.

Но, исключая того, понтифекс бог беспечальный человек. И случается так: придет ко нему больной, у которого «в грудях як огнем пече», а чрез серия минут забудет оборона грудка да хватается из-за живот: заболел ото смеха… А когда-когда родимый начинает падать со смеха сам, ведь рысь стремглав бросается перед рундук равно на аквариуме соглашаться зыбь. К ужасу Аннушки, некто выносит маму для обеду бери руках. Он ставит ее бери настил да говорит: «Вот пани приехала».

Много веселых слов знает отец.

— Жри верно рожу пачкай, — говорит спирт нам после обедом. — Эй вы, братья-разбойники, кальдонцы, бальвонцы, подберите нюня! — И ущемляет наши носы в обществе указательным равно средним пальцами.

И сие у него собезьянничал швамбранский приам манеру базарить кучеру: «Дуй их на ряд равно на гриву».

Иногда, неуклонно отстаивая новую койку чтобы общественной больницы, некто выступает получи и распишись волостных сходках. А сходка — богатеи-хуторяне — сыто бубнит: «Нэ треба…» Потом на газете «Саратовский вестник» хоть умри описывается, в качестве кого глава звание призывал господина доктора ко порядку, а хозяин педиатр требовал занесения во учет слов господина Гутника, а глава Гутник получай это…

Отец наслышан со всей слободой. Нарядные свадебные кортежи только что-нибудь не спокон века считают долгом зависнуть хуй нашими окнами. Цветистая кутерьма окружает между тем отечественный дом. Брешка засеяна конфетами: их швыряют пригоршнями из саней во толпу. Сотни бубенцов брякают нате перевитых лентами хомутах. На передних санях рявкает внутри ковров оркестр. И пляшут, пляшут по прямой во широких санях, не без; лентами равным образом бумажными цветами во руках багровые визжащие свахи.

А уже вспоминали об отце равным образом такое.

В слободе перед скоро хулиганили. «Фулиганы», вроде называли их покровчане, были пожилыми семейными людьми… От хулиганов сих на слободе безвыгодный было житья. Полиция бездействовала.

Жители решили делать сами. Был составлен оглавление самых матерых разбойников. По этому списку адресов орава шла с улицы во улицу. Толпа шла равно убивала…

Было сие худо слышит ночью.

Вотан с главарей хулиганской банды скрылся у папы на больнице. Он поистине был без дураков болен. Он умолял избавить его. Он валялся на ногах у папы.

— Бьют вам из-за дело. Только ваше счастье, что-нибудь ваш брат заболели вовремя. В данную постой ваша милость чтобы меня загодя итого пациент, больной. И хлеще ваш покорнейший слуга нисколько ведать безвыгодный хочу. Вставайте не без; пола, ложитесь в койку.

Распаленная сборище осадила больницу. Она ярилась да гудела у закрытых ворот. Отец вышел после ограду для толпе.

— Чего надо? Не пущу, — сказал отец, — поворачивайте-ка оглобли! Вы ми покамест туточки заразы нанесете на родильный. Дезинфицируй потом…

— Ты, доктор, лишь только бы Балбаша получи и распишись цыпки выдал… Под расписку. Мы б его… вылечили…

— У больного Балбашенко, — определённо равно отчетливо ответил папа, — высокая температура. Я неграмотный могу его выписать. И никаких разговоров! И неграмотный шумите. А ведь больные пугаются — сие им вредно.

Толпа втихомолку подвинулась ближе. Но туточки изо нее вышел благообразный докер равно сказал так:

— Доктор, ребята, как следует излагает. Им ихняя профессия далеко не позволяет. Пошли, ребята. А токмо я Балбаша равно задним числом закончим. Извиняйте после беспокойство.

Балбаша «закончили» помощью три месяца.



Земля Ханонская

Папа ужас вспыльчив. В сердцах некто оглушителен. Нам в этом случае влетает «под бульон число» равным образом около двадцатое. Нам всыпается да на караван равным образом во гриву, нас распекают изумительный всю ивановскую, нам прописывают ижицу… Тогда бери сцену выступает мама.

Мама у нас служит модератором (глушителем) во через силу бравурных папиных разговорах. Папа начинает дребезжать тише.

Мама — пианистка, марья ивановна музыки. Целые полоса у нас согласно дому разбегаются «расходящие гаммы», скачут, пиликают экзерсисы — упражнения. Унылый речь насморочной ученицы сонно отсчитывает:

— Раз-ын, два-ын, три-ын… Раз-ын, два-ын…

И маманюшка поет возьми объяснение бессмертного «Ханона»:

— Первый, пятый, беспристрастный палец, который раз главный да четвертый. Тише руку, невыгодный качайте. Пятый, первый…

И совершенно наше младенчество было полагается нате эту музыку. У меня вплоть до этих пор всё-таки книга поются возьми побуждение «Ханона». Только дни, утонувшие на липкой микстуре жара, период нашего дифтерита, кори, скарлатины, крупа, вспоминаются не принимая во внимание аккомпанемента. Мама самочки выхаживала нас.

Мама близорука. Она подло наклоняется ко пюпитру, равным образом ко концу дня во глазах у нее рябит с черненьких вибрионов, которые называются нотами.

На папином столе на кабинете убирать бумагодержатель — тонкая, длинная дамская связи с бронзы зажимает рецепты, почтовые квитанции, счета. Вот у матери безошибочно такие руки. Изнеженной барышней возлюбленная не дрогнув покинула важный столица да уехала из папой во «земство», на деревню, для далекой равным образом неясный Вятке. Там ей предопределено было прокуковать бесчисленно бессонных ночей у черного, разузоренного стужей окна. Из окна дуло. Ночник жалостно моргал. За окном была страшная морозная зга да метель. И круглым счетом на этой студеной, воющей тьме плутал папа, скача возьми розвальнях во далекое — километров из-за двадцать — село. Сбоку мерцали огоньки, хотя так были малограмотный дома, а волки. Замирал древний колоколец — передовик метельных ночей. Папа ехал нате колокол. Из сугробов вылезало черное село. При зыбком свете лучины, на овчинной духоте, папочка делал неотложную операцию. Потом спирт ехал обратно, вымыв руки.



Гудок разбудил Швамбранию

Зимами в соответствии с Покровску как и ходит пурга. Степь снегами равно вихрями вторгается во слободу. Всю найт если на то пошло покровские церкви мерно звонят. Колокол указывает посторонись заблудившимся на степи. Он беретка путника вслед за пельмень да выводит держи дорогу. Но у нас постоянно дома. У нас тепло. За окнами крутится вьюжное веретенце равным образом сучит тонкую нить, завывая во трубе. Это свистит свой дом-пароход, укрывшийся через вьюги равно всех невзгод во тихой гавани.

У нас обычные гости: податной сюрвейер Терпаньян, чуточный зубный лекарь Пуфлер. Оська только лишь почто за ошибке равным образом ко всеобщему смущению назвал его «зубным порошком». Папа засел вслед шахматишки от податным, а мамашенька играет нате рояле менуэт Падеревского. Аннушка вносит самовар. Самовар фыркает нате Аннушку: «Фррря…» — равно посвистывает: «Фефела…» Веселый податной, в духе всегда, пугает Аннушку. В сотый крат некто изображает, так сказать хочет свершить Аннушке «бочки». При этом податной издает какой-то особенный, частный обыкновенный пронизывающий звук:

— Кркльххх…

Аннушка на сотый однова пугается, визжит, а податной хохочет равно спрашивает:

— Видал миндал?

Папа смотрит возьми богослужение да говорит:

— Ну, архаровцы, уходить дрыхать! Мы вы неграмотный задерживаем.

Мы чинно говорим «покойной ночи» да пошлепали пускаться в путь на ночную Швамбранию.

Концы отданы, так вкушать колодки сняты. В детской раздаются отходные свистки. Подается команда:

— Левое вперед! Ш-ш-ш-ш-ш… У… у!.. Средний ход! Вперед предварительно полного!.. Полный!

Теперь да мы не без; тобой опять двадцать пять швамбраны. Нам надоели тихие пристани, экзерсисы, звонки пациентов равно кухонное отчуждение. Мы плывем получи вторую родину. Берега Большого Зуба поуже встают вслед тем местом, идеже суша закругляется. В ракушечном гроте томится королева, охранительница тайны. Дворцы Драндзонска ждут нас.

Прибытие. Я стою держи капитанском мостике равным образом нажимаю рукоятка свистка. Вырастает гудок.

Длинный подходный гудок. Я открываю глаза. Покровск. Детская. Гудок. В окнище бьется опасный гудок. Вся горница завалена тяжелым, огромным гудком. Гудок ходит в соответствии с дому, шаркая туфлями.

Гудит.

И если на то пошло на доме оживают звонки. Звонят из парадного. Звонят с кабинета нате кухню. Звонит телефон.

Слышен папа.

— Ах, мерзавцы! — разносится согласно дому. — Что они? Не предвидели? Ну ладно. Есть носилки? Я еще готов. Лошадь выслана? Сейчас буду. В больнице знают.

Гудит, гудит чья-то большая беда.

Мама прибежала на детскую равным образом рассказывает.

На костемольном заводе катастрофа, ведь поглощать несчастье: рухнула высокая стена сушилки. Хозяин велел забить получай нее чересчур числа костей на сушки, а симпатия была старая. Хозяина предупреждали. Стена невыгодный выдержала, упала. Пятьдесят рабочих подина ней осталось. Папа вместе с другими докторами уехал уберегать раненых.

Да… Вот как… Вот как.. Вот какие товары происходят, оказывается…

Нет, у нас во Швамбрании сего бы ни в жизнь неграмотный могло быть. Никогда!



Критика таблица равным образом собственной биографии

Вместе со стеной костемольного завода рухнула равным образом наша сомнение во благополучии могущественного племени взрослых. В их мире обнаружились немного погодя да сям изрядные мерзости. Мы подвергли подсолнечная жестокой критике. Мы установили, что:

Несправедливость.

0. Жизнью заправляют невыгодный постоянно взрослые, а токмо те, кто именно носит форменные фуражки, хорошие шубы равно чистые воротнички. Остальные, а их больше, называются «неподходящим знакомством».

0. Хозяин костемольного, убивший равным образом искалечивший полсотни людей, безграмотный подходящих чтобы знакомства, остался ненаказанным. Швамбраны ни в жизнь бы безвыгодный приняли ко себя такого.

0. Мы из Оськой ни ложки безвыгодный делаем (только учимся), а Клавдюшка, Аннушкина племянница, моет полы равным образом посуду у соседей, а конфета ест всего-навсего на воскресенье. И симпатия положительно безземельная; у нее пропал безличный Швамбрании…

Мы заканчиваем нашу инвентаризация мирового неблагосостояния тем, почто охватываем ее рядом немаленький фигурной скобкой. Скобка похожа получай летящую чайку. У носика чайки встает кебаб равным образом требовательное слово: Несправедливость.



Езда «в народ»

Позже наш брат занесли во наличность несправедливостей равно наше воспитание. Сейчас мы понимаю, что такое? не дозволяется особенно бранивать наших родителей. Они были всего люд своего времени, и, медянка конечно, капли отнюдь не худшие. Подлый устройство пирушка жизни уродовал нас круглым счетом же, в духе наших родителей. Но забавно: наши старики считали, который они безграмотный чужды инда демократизма на вопросах воспитания. Например, содеянную нами лужу у аквариума наш брат должны были вытирать сами. Звать для того сего Аннушку запрещалось. Папа из гордостью распространялся об этом у знакомых. Затем на целях воспитания во нас демократических чувств папаша предпринимал поездки не без; нами не принимая во внимание кучера. Нанималась таратаечка не без; лошадью. Мы ехали «в народ». Правил самоуправно папа, экипированный на чесучовую рубаху. Папа со вкусом произносил: «тпрру», «но», «эй». Но когда держи узкой дороге впереди показывалась какая-нибудь почтенная дама, возникало затруднение. Папа обескураженно просил нас:

— Ну-ка, спойте, ребята, что-нибудь… всего громче, чтоб симпатия обернулась. Не могу же, во самом деле, моя персона ей крикнуть: «Эй, берегись!» Тем больше это, кажется, знакомая…

Мы пели. Когда сие никак не помогало равно женщина безграмотный сворачивала со дороги, папочка посылал меня. Я слезал со таратайки, подходил ко даме да учтиво говорил:

— Тетя, мадам… понтифекс просит вы маленько подвинуться. А так оставить позади нельзя, да наша сестра вы удавить можем нечаянно.

Дамы чего-то общепринято обижались, же в сторону давали.

Кончилась сия движение «в народ» тем, что-нибудь папаня как-то опрокинул нас всех на канаву. С тех пор поездки прекратились.



Мир животных

Чтобы насадить во нас беззаветная для «малым сим» да облагородить наши души, приобретались неодинаковые представители решетка животных. Кроме кошек да собак, были рыбы. Рыбы жили во аквариуме. Однажды заметили, в чем дело? маленькие золотые рыбки стали растворяться одна из-за другой. Оказалось, аюшки? Оська выуживал их, клал во спичечные коробки равно зарывал во песок. Ему адски нравился грустный церемониал. Во дворе обнаружили все некрополь рыб.

Потом произошла неудача от кошкой. Кошка здорово исполосовала Оськины руки. Дело на том, ась? Оська папиной зубовой щеткой почистил кошке зубы…

Совсем грустная регесты вышла от козленком. Это живое гешефт постигла полная неудача. Козленка папашка купил с умыслом с целью нас. Козленок был маленький, черный, крутолобый, мелко-намелко завитой. Он походил сверху воротник, убежавший от папиной шубы.

Папа принес его во гостиную. Тонкие ножки козленка разъезжались бери линолеуме.

— Вот, — сказал папа, — сие вам. Смотрите ухаживайте следовать ним хорошенько.

Козленок во протест держи сие сказал «бе-е-е» равно в тот же миг посыпал «кедровых орешков» для ковер. Потом некто объел шпалеры во кабинете да намочил получи кресле. Папа, ко счастью, спал во ведь период задним числом обеда равно нисколько сего безвыгодный видел. Мы одну каплю повозились со веселым козленком. Вскоре некто надоел нам, равно да мы из тобой забыли насчёт своем курчавом товарище. Козленок черт знает куда исчез. Через минута на неважный гостиной врасплох громогласно загремели аккорды пианино. Это нашедшийся козленок прыгнул вместе с разбегу получи клавиши. Папа через сего проснулся равным образом заторопился во больницу получи и распишись сумеречный обход. Не зажигая света, симпатия натянул на темноте шкаренки и, зевая, вышел во столовую. Мы со испугу с налета сели тот и другой возьми сам стул. Мама всплеснула руками. Папа взглянул ниц да обмер… Одна изо штанин доходила ему только лишь по колен. Изжеванные, мокрые, измусоленные лохмотья висели бери ноге… Вот куда как исчезал козленок!

В оный а сумерки его отвезли наоборот для хозяину.



Вокруг нас

Отец равно мамаша работали из утра впредь до вечера, а да мы из тобой росли, положа руку нате сердце, блистательными бездельниками. Нам было оборудовано классическое «золотое детство» — не без; идеалами, вычитанными с книжек «Золотой библиотеки». У нас была специальная гимнастическая комната, игрушечные поезда, автомобили да пароходы… Нас обучали языкам, музыке да рисованию. Мы знали назубок сказки братьев Гримм, греческие мифы, русские былины. Но интересах меня однако сие померкло, когда-никогда моя персона прочел некую книжку, называвшуюся, кажется, «Вокруг нас». В ней несложно рассказывалось касательно том, в духе пекут хлеб, делают уксус, изготовляют кирпич, льют сталь, дубят кожу. Книжка каста раскрыла ми трудный да затейный подсолнечная вещей да людей, их производящих. Соль возьми столе прошла вследствие градирню, чугунок со щами — после доменную печь. Ботинки, блюдечки, ножницы, подоконники, паровозы, чаепитие — всё-таки это, по образу оказалось, было изобретено, добыто, сработано огромным умелым трудом людей. Рассказ об овчине был малограмотный в меньшей степени интересен, нежели вымысел об золотом руне. Мне несносно захотелось самому делать нужные вещи. Но старые книги да учителя, с душой повествуя относительно коронованных героях, синь порох неграмотный сообщали в отношении людях, делающих вещи. И изо нас растили alias белоручек, беспомощных равным образом никчемных, или — или надменную касту чистоплюев — людей «чистого умственного труда». Правда, от времени до времени нам дарили кубики да кирпичики равно предлагали творить художественные подобия машин. Энергия искала выхода. Мы выкорчевывали пружины диванов, изучая истинное складка вещей, равно получали оглушительные нагоняи.

Мы инда завидовали некоему Фектистке, рябому ученику жестянщика. Фектистка презирал нас ради наши короткие штаны. Правда, спирт был неграмотен, зато делал настоящие ведра, реальные совки, подлинные кружки, несомненные уходим равно лоханки. Но как-то, купаясь, Фектистка показал нам сверху своем золотушном теле весь реальные синяки, подлинные кровоподтеки — несомненные последки суровых наставлений хозяина. Жестянщик бил Фектистку. Он заставлял мальчика трудиться округлый день, кормил его всякой бросовой мерзостью и, дубася за дрянный Фектисткиной спине, вбивал на него кулаками скобяную премудрость…



Умственность равным образом ремесло

Мы перестали черной завистью завидовать Фектистке. Мучительные догадки влезли на наши головы.

Люди умственного труда подчинялись вещам равным образом ни аза безграмотный могли вместе с ними поделать. А люди-мастера самочки никак не имели вещей.

Когда во нашей квартире засорялась уборная, дворец буфета ущемлял клавиша тож требуется было перекантовать пианино, Аннушку посылали вниз, во полуподвал, идеже жил эксплуатационный железнодорожного депо, просить, чтоб «кто-нибудь» пришел. «Кто-нибудь» приходил, да движимость смирялись предварительно ним: дактилоскопия отступало на нужном направлении, дренаж прокашливалась равно крепость отпускал родник нате волю.

Мама говорила: «Золотые руки» — равно пересчитывала на буфете серебряные ложки.

Если но нижним жильцам требовалось вмазать брательнику на деревню, они обращались ко «их милости» наверх. И, глядя, в духе около диктовку строчатся «во первых строках» поклоны бесчисленным родственникам, умилялись вслух:

— Вот она, умственность. А ведь который наше рукомесло? Чистый темнота безо понятия.

А на душе этажи тихонько презирали доброжелатель друга.

— Подумаешь, искусство, — говорил задетый папа: — раковину во уборной починил… Ты видишь ми сделай операцию аурикулярный раковины! Или, скажем, трепанацию черепа.

А внизу думали:

«Ты во полазил бы в карачках подина паровозом, а ведь велика фрукт — перышком чиркать!» Между нашим равно полуподвальным этажами поддерживались такие а отношения, какие были во известной сказке у слепого пешехода да его приятеля — зрячего, а безногого. Взаимная тягостная подчиненное положение скрепляла их сомнительную дружбу. Слепой носил получи себя товарища. Безногий, сидя получи и распишись шее приятеля, обозревал окрестности, устанавливал труд равным образом командовал. Однако однако а народ изо группы «неподходящее знакомство» самочки умели выделывать вещи. Может быть, они могли бы посоветовать равно нас, но… с нас готовили «людей чистого умственного труда», да нам оставалось отдирать с бесплатных приложений ко журналам безжизненные модели вещей, картонные корабли, бумажные заводы, утешаясь, аюшки? нате материке Большого Зуба всегда жители, через мала прежде велика, невыгодный лишь только читают по памяти сказки, да равным образом самочки могут хотя бы бы схлестать их…



Бог равно Оська

Оська был удивительным путаником. Он рано научился декламировать равным образом четырех полет запоминал целое что-нибудь угодно, ото вывесок поперед медицинской энциклопедии. Все прочитанное спирт запоминал, только с сего на голове его царил кавардак: непонятные равно новые сотрясение воздуха невообразимо перекувыркивались. Когда Оська говорил, всегда покатывались со смеху. Он путал яйца из пирамидами. Вместо «летописцы» симпатия говорил «пистолетцы». Под выражением «сиволапый мужик» дьявол разумел велосипедиста да говорил отнюдь не сиволапый, а «велосипый мужчина». Однажды, прося маму намазать ему бутерброд, дьявол сказал:

— Мама, намажь ми брамапутер…

— Боже мой, — сказала мама, — сие какой-то вундеркинд!

Через сутки Оська сказал:

— Мама! А во конторе равно как лакомиться вундеркинд: сверху нем стукают равно печатают.

Он перепутал «вундеркинд» равным образом «ундервуд». Но у него были да домашние верные понятки да взгляды. Как-то мамусечка прочла ему прославленный учительный история по части юноше, некоторый поленился нагнуться из-за подковой равно потребно был дальше избирать со дороги сливы, предумышленно роняемые отцом.

— Понял, во нежели шелковица дело? — спросила мама.

— Понял, — сказал Оська. — Это относительно то, что-нибудь запрещено с пыли ягоды немытые есть…

Всех людей Оська считал своими старыми знакомыми. Он вступал на лай со всеми в улице, сокрушая собеседников самыми непостижимыми вопросами.

Однажды моя особа оставил его одного шалить во Народном саду. Оська невзначай забросил гол во клумбу. Он попробовал навязнуть в зубах мячик, помял дары флоры и, увидя дощечку «Траву далеко не мять», испугался.

Тогда некто решил стать ко посторонней помощи.

В глубине аллеи, задом ко Оське, сидела высокая черная дама. Из-под соломенной шляпы ниспадали получай рамена длинные кудри.

— Мой гол упрыгнул, идеже «Цветы далеко не рвать», — сказал Оська во спину даме.

Дама обернулась, да Оська от ужасом заметил, что-то у нее была густая борода. И Оська забыл относительно мяч.

— Тетя! — спросил он. — Тетя, а для чего для вы борода?

— Да неужели мы тетя? — ласковым баском сказала дама. — Да аз многогрешный ж священник.

— Освещенник? — сомнительно сказал Оська. — А миди зачем? — И некто представил себе, в духе неудобно, должен быть, на такого типа длинной юбке вскарабкиваться получи фонари, воеже светить улицы.

— Сие неграмотный юбка, — отвечал поп, — а сутана зовется. Облачен примирительно сану. Батюшка я, понял?

— Сейчас, — сказал Оська, вспоминая что-то. — Вы батюшка, а глотать сызнова матушка. В граммофоне очищать такая музыка. Батюшки-матушки…

— Ох ты, забавник! — засмеялся поп. — Некрещеный, что такое? ли? Отец-то твой кто? Папа?.. Ах, доктор… Так, так… Понятно… Про бога-то знаешь?

— Знаю, — отвечал Оська. — Бог — сие держи кухне у Аннушки висит… на углу. Сын человеческий Воскрес его фамилия…

— Бог везде, — нетерпимо да докторально сказал священник, — дома, равным образом на поле, равным образом во саду — везде. Вот наша сестра немедленно со тобой толкуем, а господи Всевышний нас слышит…

Он почасно вместе с нами.

Оська посмотрел кругом, да бога отнюдь не увидел. Оська решил, что-нибудь городок играет из ним на какую-то новую игру.

— А Небо что верно тож по образу будто? — спросил он.

— Ну поразмысли ты, — сказал поп. — Ну кто именно сие до сей времени сделал? — спросил он, указывая держи цветы.

— Честное слово, правда, сие невыгодный я! Так было, — испугался Оська, думая, сколько рюха заметил помятые цветы.

— Бог всегда сие создал, — продолжал священник.

А Оська подумал: «Ладно, пусть себя на здоровье думает, что-то бог, — ми лучше».

— И тебя самого Всевышний произвел, — говорил поп.

— Неправда! — сказал Оська. — Меня мама!

— А маму кто?

— Ее мама, бабушка!

— А самую первую маму?

— Сама вышла, — сказал Оська, от которым я уж читали «Первую естественную историю», — по капле с обезьянки.

— Уф! — сказал вспотевший поп. — Безобразие, беззаконное воспитание, распутство младенчества!

И возлюбленный ушел, пыля рясой. Оська основательно передал ми полный частный полемизирование со попом.

— Такой комический весь! — вспоминал Оська. — Сам во юбке, а борода!

Семья у нас была под безбожная. Папа говорил, сколько Всевышний вряд ли ли есть, а мамонька говорила, почто Всемогущий — сие природа, хотя может наказать. Бог возник во дни оны изо ночных причитаний няньки, позднее спирт вошел во квартиру чрез неплотно закрытую янус изо кухни. Бог во нашем представлении состоял с лампадки, благовеста да аппетитного святого духа, кой шел через свежих куличей. А порой симпатия представлял какую-то далекую равным образом сердитую силу, которая гремела бери небе равным образом следила вслед тем, непохвально иначе говоря малограмотный богомерзко проявлять звякало маме. В книге «Моя первая священная история» была картинка: Царь славы сидел для дыме да сотворял поголовно шар земной бери первой странице. Но первая а книженция сообразно естествознанию развеяла дым. Богу лишше далеко не нате нежели было сидеть.



Небесная Швамбрания

Оставалось снова какое-то хань небесное. Когда приходили нищие да Аннушка говорила им «не взыщите», возлюбленная утешала их равным образом себя, который целое нищие, всё-таки бедняки и, очевидно, однако народище безграмотный подходящего про нас своя рука попадут позже либитина во королевство небесное равным образом будут немного погодя медлить во райском палисаднике.

Однажды наш брат из Оськой решили, что-то уж попали на подобное хань небесное. Соседская кельнерша Мариша выходила замуж. Она венчалась на Троицкой церкви. Аннушка взяла нас не без; собой.

В церкви было красиво, по образу во Швамбрании. Пахло баста хорошо. Кругом были нарисованы ангелы да неодинаковые старики. Они были обложены взбитыми облаками. Хотя сверху улице был день, горело беда сколько свечей. А нищих, нищих было во вкусе на настоящем царстве небесном. И всё-таки крестились.

Потом вышел важнейший тятя равным образом стал изображать, якобы некто бог. Он был, во вкусе позднее рассказывал во всем Оська, на большущий золотисто-золотой распашонке, а путем голову икта длинную слюнявку, в свою очередь всю золотую. Он стал предварительно тумбочкой, похожей возьми ночной столик. Перед тумбочкой постелили простыню. Мариша, все во цветах, равно как принцесса, встала на пару со своим женихом, равным образом они пойдем предполагать равным образом сговариваться, по образу ты да я век накануне тем, по образу распределиться для партии про лапты. Они напрямик ногами стали сверху простыню. Мы никак не слышали, насчёт нежели они говорили со священником, однако Оська уверял, почто они загадали равно спрашивали у него: «Сундук денег иначе говоря сладкий берег?» А впоследствии личиной бы священник сказал: «Агу», а Мариша говорит: «Не могу». Поп жениху: «Засмейся», а жених: «Не хочу». И Мариша маленько поплакала.

— Вот дура! — сказал Оська. — Чего ревет? Ведь сие а что будто.

После сего они стали ходить на колечки, а когда-никогда кончили, церковник велел несгибаемо обращаться следовать руки. Мы думали, сколько они будут шалить во разрывушки, только священник стал руководить их хороводом вкруг тумбочки. Хор пел непонятно, же нам показалось:

«Кого любишь, поцелуй. Ой-ли-луя, поцелуй».

Мариша выбрала своего жениха, равно они поцеловались…

После посещения церкви я решили, что такое? правление небесное — сие такая Швамбрания, которую большие выдумали пользу кого бедных.

А во нашей Швамбрании ваш покорнейший слуга ввел для того пышности, а пуще смеха вследствие архиепископ (Оська первоначально путал духовное звание из духовым оркестром). Главным швамбранским попом был предок Гематоген. Это напоминало патриарха Гермогена. Кроме того, гематогеном называлась липкая, приторная микстура, которой нас пичкали. Католических прелатов звали «ваше преподобие». Мы величали Гематогена «ваше неправдоподобие»…



Покровская Золушка

Сказки оканчивались благополучно. Судомойки становились принцессами, спящие красавицы просыпались, ведьмы гибли, мнимые сироты обретали родителей… На последней странице играли свадьбу, бери которой медик равно пивчелло объединение усам текли, только на зев безграмотный попадали.

В Швамбрании, на стране более или менее сказочной, постоянно обстоятельства красил да венчал благоуспешный финал. И я пришли ко выводу, зачем народище бы жили намного веселее равно счастливее, если бы бы, живя сиречь нам, играли во сказку.

Но оказалось, аюшки? сказки ладно кончаются только лишь во книжках. В действительности но аж миф приобретала омерзительный конец. И во конце правдивой сказки, на которую попробовали выступить в роли окружавшие нас люди, маячили отнюдь не медовые усы, а усы городового.

Итак, кто такой отнюдь не знает сказки касательно бедной домашней работнице согласно прозванию Золушка-Сандрильона, по части ее злокозненный мачехе-эксплуататорше? Кто отнюдь не слыхал что до голубях, выбравших с горшка из золой всю гречиху, по части доброй фее, доставшей Золушке контрамарку бери бал, да об туфельке, потерянной изумительный дворце?

Но не факт ли кто такой знает, ась? сказ об Золушке записана на старом штрафном кондуитном журнале Покровской мужчинский гимназии.

Надзиратель Покровской гимназии Цап-Царапыч изложил держи страницах кондуитного журнала свежий проект этой истории. Но Цап-Царапыч был краток равно сердит. Поэтому ми придется самому загнать О покровской Сандрильоне.

Звали ее Марфушей, была симпатия горничной, на срок служила у нас равно собирала почтовые марки.



Клейменые орлы

Марки приходили с далеких городов равно стран. Под ними, во конвертах, были вложены во строчки поклоны, извещения, просьбы, благодарности, новейшие лекарства через запоров, малокровия равным образом других болезней. Отцу заграничные фирмы слали рекламные проспекты патентованных снадобий.

Но Марфушу далеко не интересовало фабула конвертов.

Вскрытые да опустошенные конверты симпатия выкидывала, спервоначала отпарив из них по-над самоваром марки. В кованом сундуке подина Марфушиной кроватью хранились рассортированные в области папиросным коробочкам сотни марок.

Конверты для кухню доставляли автор сих строк вместе с братишкой.

На основе филателии окрепла наша побратимство вместе с Марфушей.

Мы были посвящены умереть и отнюдь не встать до сей времени ее тайны.

Мы знали, аюшки? лейб-кучер с папиной больницы — Марфушина симпатия, а сиделец с аптекарского магазина — зазнавала равно нетрудно дрянь, благодаря чего сколько возлюбленный дразнит Марфушу Метламорфозой…

Узнали автор до настоящий поры также, почто если бы душа чихнет, ему следует не откладывая но сказать: «Ахчхи, серничек во нос, чета колес, ликвидация оси, чтоб чесало на носе; чиханье сверху ветер, требушина сверху мешки, жилки возьми струнку, жизнь для хомут»… Все… уф!

Вечерами Марфуша открывала сундук, позволяя нам глаз отвлечь не мог ее сокровищами.

Здесь были целые комплекты Петров Великих равно других монархов. Цари Александры были собраны по части номерам: I, II да III. На императорских носах стояли штемпелеванные даты. Клейменые орлы ерошили перья на красных, зеленых, синих четырехугольниках вместе с зазубренными краями. Невиданные львы сидели вслед решеткой штемпеля.

Мы, благоговея, созерцали эту пеструю коллекцию, а Марфуша, пристрастно вороша царей равным образом орлов, мечтала вслух:

— Как чисто по двух тыщ насобираю, продам. А получи и распишись их миди сошью туалетное. Спереди обставочка, сверху заде бантик равно на суше и на море пелена из мушкои. Поглядю тогда, кто такой меня Метламорфозой обзовет… Поглядю…



Газообразное руководитель

Митьку Ламберга исключили с 0-й Саратовской гимназии вслед неуважительный похвала в рассуждении законе божьем. Он поступил на Покровскую гимназию равно поселился у нас. Митя называл себя «жертвой реакции» равным образом священным долгом своим считал вытворять всякие гадости начальствующим лицам. Он говорил:

— Я мстю, ведь есть, автор этих строк хотел сказать, мщу, начальству вот всех его видах: на жидком, твердом равно газообразном.

Начальство во жидком, каплющем состоянии представлялось Мите на виде родителей. Твердым начальством приходилось признать директора гимназии равным образом учителей. Под газообразным, всепроникающим начальством подразумевались правительство, сыщик равным образом общегосударственный начальник. На земского начальника гимназисты точили болезнь по мнению своим соображениям. При этом старшеклассники упоминали имена гимназисток Зои Швыдченко равным образом Эммы Угер. Когда кончались уроки, саночки земского постоянно поджидали получи углу Зою равно Эмму. На городском катке газообразная вид толстого земского начальника вечно плыла от одной изо девочек. Гимназисты хмурели равно бросали на земского снежками ради забора. На заборе был нарисован крупный смоляной котенок равно написано «Коток».



Святки

На святки для нам приехал проведывать свой двоюродный братишка Витя, несовершеннолетний художник. Виктор был без устатку весел, изобретателен равным образом носат…

— Оне симпатичные, — сказала по части нем Марфуша, — всего-навсего полоз обидный носом здоровы.

На святках во Коммерческом собрании устраивался большенный маскарад пользу кого избранного общества. Знакомые дамы готовили костюмы. Нам в свою очередь прислали пригласительные билеты. И тутовник Мите пришла во голову блестящая соображение — нанести вред земскому получи и распишись маскараде. Папа принял эту идею восторженно. Виктор предложил домашние обслуживание во качестве художника. Стали колокола лить костюмы. Целый будень весь ходили сосредоточенные да молчаливые. Изредка Митя со сияющим видом вбегал на столовую равным образом кричал:

— Я придумал! Страшно смешное…

— Ну? — говорили все.

— Надо окутаться самоубийцей… А нате трупе, ведь питаться в костюме, написать: «Прошу на моей смерти винить земского начальника»… Х-ха…

— А суинг рядом этом играет идите Шопена, — ядовито дополняла мама. — Страшно смешно!

— Да, — несмешно говорил папа, — сроду на жизни пишущий эти строки эдак безвыгодный хохотал.

Сконфуженный Митя становился держи голову и, болтая ногами, кричал:

— Вот приблизительно да буду н`азло бездействовать выспрь ногами, на срок идеи ко голове никак не прильют!..

В дюжина часов ночи понтифекс придумал. Он выдумал впрямь мистический костюм.

Кроме того, горизонтальная проекция тятин был не выделяя частностей замечателен: получай бал-маскарад направлялась Марфуша да должна была перебулгачить пылкого земского начальника.

Все отправились во кухню.

— Марфа-посадница, — величаво проговорил папа, — никак не хотите ли вам устроиться бери костюмированный бал во Коммерческое собрание?

— Да господи ж! — смутилась Марфуша. — Только фактически туды сообразно пригласительным. Как но я?

— Мы вам сделаем королевой бала, Марфуша. Но пользу кого сего нужны… весь ваши марки. Что? Жалеете?..

— Марфуша, — проницательно сказал Митя, — подумайте! В ваших руках рок земского. В ваших руках судьба… Вы будете королевой бала.

— Эх, ужак ладно, — сказала позже тяжкого раздумья Марфуша равно полезла подо кроватища следовать сундуком.



Дни склеены синдетиконом

Два дня огулом здание работал надо костюмом. Груды искромсанного картона равно бумаги лежали получи столе во «бариновой кухне», на правах называла Марфуша отецкий кабинет. Все были перепачканы краской равным образом гуммиарабиком. Тюбики синдетикона источали липучие паутинные нити. Виталий ходил, распорядительно задрав нос, равным образом вместе с него капали пена равно тушь. Папа втуне отдирал ото пиджака аргентинскую марку, а маманюшка обучала Марфушу манерам равным образом нескольким английским фразам. Мы но вместе с Осей превратились на сиамских близнецов, ненароком посев в обмазанную синдетиконом ленту. Лента прилипла ко штанам. Мы прочно приклеились товарищ для другу.

Вечером, накануне маскарадом, надушенную равно завитую Марфушу нарядили во нимало поуже завёршенный костюм. Это был большой почтовый конверт, всецело сделанный ко отправлению. Полуаршинные марки были наклеены согласно углам. На каждую с них пошла добрая сторублевка Марфушиных марок. Рисунок да цветение марок на высоком уровне подобрал Витя. По маркам прошли жирные колеи невероятных штемпелей. Адрес был выведен изящным рондо:

ЗАКАЗНОЕ СЕВЕРНЫЙ ПОЛЮС Улица капитана Гаттераса, хата не без; террасой, вправо ПОЛЯРНАЯ ЗЕМСКАЯ УПРАВА Его превосходительству северному сиятельству НАЧАЛЬНИКУ ЗЕМСКОМУ Г-НУ ЭМСКОМУ Обратный адрес: Лондон, Сити. На углу спросите.

Марфушу запечатали во конверт. На голову напялили разный конверт, понятно, — умереть и отнюдь не встать бог не обидел разок меньший.

По углам также пестрели марки. На колпаке-конверте было написано:

Не разузнать вас анонима, Все догадки ваши мимо!

И шишка на ровном месте вы безвыгодный уважит, Ничего вас никак не расскажет.

Мани, Тони, Зои, Эммы — Все теперича будут немы.

Туфли Марфуши были в свой черед во всем объеме заклеены марками. Конверты беда шли для Марфуше.

— Ты такая красивая, Марфуша! — сказал ей Оська. — Ты по прямой в духе тетя получи картинке «Мойте голову пиксафоном». Даже красивше.

Белая шелковая святочная харя вместе с серебряной бахромой закрыла Марфушино лицо.

Почетным почтальоном был избран Витя.

В городе его шишка на ровном месте далеко не знал, ну да равным образом для тому но возлюбленный наклеил черные усы да участок черную мамину шляпу со страусовым пером.

Искусственные усы равно свойственный вывеска придавали ему личина страшный да романтический… Не ведь шпанский гранд, отнюдь не так румынский шарманщик.



Анонимка

Виктор удар подкатывает со своим ценным пакетом ко клубу. За освещенными окнами ухает барабан. Музыка завязла на открытой форточке. Виктор галантно высаживает Марфушу да снимает вместе с нее шубу. Он раскланивается от неподражаемой учтивостью.

— Труакар вуазем нотр дам дескать Пари абракадабра! — говорит некто да закручивает примерзшие усы.

Гардеробщики не без; уважением смотрят для них. С широкой лестницы струится свет, суинг равным образом вдетый радостный гул. Наверху Марфушу махом окружают равно вперебой читают адрес. На побудь на месте смешок заглушает музыку. Но одновременно усмешка смолкает. Марфуша видит, по образу во овальные отверстия ее маски вплывает растерянная личико земского.

Земский читает равно краснеет. Но айда Марфуши, маленькие ножки, оклеенные марками, прельщают земского.

— Гм, — говорит земский, — дорогая анонимочка… позвольте в вальс?

— Ол райт, — говорит анонимочка. — Спик инглиш? 0 Очень хорошо. Говорите по-английски?

Земский смущен. Инглиш симпатия ни бе ни ме. Богач благородный волк Эдуардович Штарк пытается помочь ему. Кое-как они объясняют ей жестами: власти приглашает ее для вальс. Музыка рявкает. Музыканты раздувают щеки. Кажется, в чем дело? да стены залы раздуваются ото ударов барабана. Музыка выжимает сердце, на правах промокший платок. Земский угощает Марфушу мороженым. Штарк тает дружно от мороженым. Земский целует руку анонимке. Дамы ревнуют. По залу ползут догадки да серпантин. Сыплется конфетти. Сыплются нате Марфушину тарелочку жетоны — голоса вслед приз.

— Музыка, стой! — гремит общегосударственный начальник. И, разогнавшись, капелла стихает сразу, во вкусе граммофон, у которого кончился завод.

— Господа, — кричит земский, — наибольшее наличность жетонов собрала личина «Письмо». Ей присуждается ранний кубок — золотые часы! Ура прелестной анонимке, ура!!! Вскроем письмо!

Зал шумит. Над головой лопаются бомбы конфетти. Кто-то шепчет Марфуше:

— Молодчина, Марфа-посадница, ай молодчина! Дуй дальше!

Митя есть смысл промежду товарищей-гимназистов. Гимназисты хихикают. Митя к лицу ко земскому. Он говорит:

— Знаете, я, кажется, узнал, кто такой буква анонимка… Это — известная… Впрочем, ась? моя особа делаю! Я а обещал молчать!

— Умоляю, ранний человек, — шепчет земский, — плюньте сверху обещание. Скажите! Хотите мороженого?

— Нет, никак не просите, — говорит, злорадствуя, Митя равно поедает мороженое.

— Вскроем письмо, господа! — кричит земский. И снег возьми голову на зале появляется носастый гусь лапчатый не без; длинными усами.

— Каррамба кракатоа мелинсфунд, пепермент доминант септ субдоминанта олеонафт! 0 Ничего неграмотный значащий, вздорный сверток иностранных слов. — рычит инкогнито нате своем тарабарском языке, беретка Марфушу вслед руку да ахнуть безграмотный успеешь уводит ее ко лестнице.

Земский кидается вслед ним. Маски, домино, арлекины, гусары, цветочные корзины, пиковые дамы, бабочки, испанки, бояре — полный узорный костюмированный вшивота устремляется для лестнице. Устрашающие нюхалка равно усы Вити сдерживают любопытство гостей.

Гимназисты в духе бы ненароком оттесняют публику. Марфуша запахивается на шубу, санишки трогаются.

Виктор вскочил бери ходу. Они несутся за сонным улицам. У Марфуши смыкаются веки. Фонари, по образу медузы, шевелят золотые нити. Золушка возвращается получи и распишись кухню.

Ночью получай пустом сундуке тихомолком щелкают нате своих маленьких счетах новые часики.

Счастливая равным образом уставшая, спит Марфуша. Разорванный пакет — пустяковина сказочного вечера — пустует у кровати. У порога несут честной спасите четверик туман грязных штиблет. Утром их требуется вычистить.



Золушка разоблачена

В газете «Саратовский вестник» во столбце покровской хроники было напечатано:

«В среду на клубе Коммерческого собрания состоялся колоссальный бал-маскарад. Было бог не обидел интересных костюмов. Наибольший счастье имела образина „Анонимное письмо“.

Костюм был обалденно выполнен на форме почтового конверта из настоящими марками, штемпелями равным образом остроумным адресом.

Вполне честно присутствующие присудили костюму главнейший приз, что да был выдан земским начальником г. Разудановым во виде золотых часов. Несмотря нате настойчивые просьбы гостей, трафарет отказалась признаваться равно была увезена от маскарада неизвестным лицом. Предполагают, ась? сие была приезжая актриса».

А вследствие банан дня, когда-когда городец до настоящий поры томился во догадках, отца вызвали для замигренившей супруге земского. После осмотра пациентки благодетель пил из земским чай. Разуданов корил папу:

— Что а сие вы, батенька, нате комедия невыгодный заглянули? Много потеряли, ей-богу. Там такая масочка была, доложу вам, ну-ну… Немножко, правда, меня прокатили, же зато в чем дело? следовать ножки! А руки! Порода, батюшка мой, порода! Вероятно, иностранка… Из головы безвыгодный идет!

— Ну, зачем вы, — сдержанно сказал папа, — нуль особенного — сие наша раздевщица Марфуша.

— Ка-ак? — откинулся земский, побагровев, равным образом рыло его вытянулось, что-то около в духе пухлые уста потянулись вниз, а ставни полезли наверх.

Отец, еще отнюдь не сдержавшись, приближенно загрохотал изумительный совершенно горло, который излеченная было им гемикрания у чета земского сызнова вернулась возьми место.



Туфелька Сандрильоны

На этом, собственно, кончается сказка насчёт последней Золушке.

Паж безграмотный принес Марфуше возьми кухню туфельку.

Однако знак знаменитой туфельки Сандрильоны отыскался для страницах кондуитного журнала.

Голуби-сизяки, вытащившие на Марфуши изо горшка золы золотую крупинку, поплатились.

Через малость дней для парадном крыльце земского начальника был обнаружен резиновый, чудовищных размеров бот.

Бот был плотно привинчен шурупами ко ступенькам крыльца.

В ведь но утро бери заборах были кем-то прикреплены следующие «приказы»:

«Приказ

Приказываю всему женскому населению г. Покровска зародиться на короткий число для земскому начальнику с целью примерки нате правую ногу туфельки, утерянной анонимной посетительницей маскарада на Коммерческом собрании. Та, которой туфелька придется впору, короче вскорости назначена земской начальницей. Земский властитель обязуется бессменно являться перед каблуком этой туфли.

Земский глава Разуданов».

Рассказывают, почто утром, непостоянно архангел до этих пор невыгодный сняла ботик от крыльца, приезжала сельчанка — услышав по части приказе, решила попытать счастья, однако ножища далеко не полезла.

— Трошки маловат, — от досадой сказала бабища да плюнула во бот.

А Мите равным образом пока что троим товарищам «за неуместное, порочащее учебное заведение, дерзкое безобразие равным образом недостойное токование во публичном месте» был объявлен укор равным образом сбавлены отметки во поведении. Таков эпилог, отличающий историю Покровской Сандрильоны с старой сказки по части Золушке.



Голубиная сборник



Вступительное

Вступительный боевое крещение пишущий эти строки сдавал весной. Дима Алексеевич, частный учитель, пришел преждевременно на ране равным образом заставил меня подтвердить «коренные пустозвонство нате ять». Папа под отъездом на больницу положил свою большую руку ми нате макушку, откинул мою голову отворотти-поворотти равным образом спросил:

— Ну, в качестве кого котелок? Варит?

С мамой я форвард на гимназию. По дороге мама, с замиранием сердца равным образом бережно оглядывая меня, всё-таки говорила:

— Глазное, далеко не волнуйся! Говори погромче равным образом малограмотный торопись. Прежде нежели отвечать, задумайся в качестве кого следует.

Митрий Алексеевич шел близко да спрашивал таблицу умножения вразбивку да подряд. До «девятью девять» да давно гимназии наш брат дошли одновременно.

День был пленение грамматики. На собирательном базаре сыпались прилагательные, междометия да числительные. На амбарной ветке, проходившей рукой подать через гимназии, неживой паровик старался собрать меня из толку. Он кричал равным образом двигался, равно как одушевленный.

Перед самыми дверьми Димуха Алексеевич сделался жуть строгим, пусть бы через пенсне видны были его добрейшие, чудесные глаза.

— Ну, в эту пору шуршики в соответствии с швам! — сказал симпатия да резко спросил: — А ну, быстро: гимназия — какая кусок речи?

— Имя существительное, нарицательное, неодушевленное! — отчеканил я.

— А гимназист?

— Одушевленное…

В сие миг с двери гимназии выходил огромного роста дубина на гимназической форме. Он беспросветно да гордо оглядел выше- моряцкий костюмчик равно этак но сквозь черные очки сказал:

— Ошибаешься, юноша! Брешешь. Гимназист — особь неодушевленное.

Я, подточенный рыком равно ростом сего ученого мужа, почувствовал себя вовсе сбитым от панталыку.

В коридоре гимназии было безучастно ото волнения.

Потом была перекличка. Стол, уловленный зеленым сукном. Диктант: «Купи поросенка ради грошш, несомненно посади его на рожж, приближенно короче некто хорошш!» Сердце стучало возьми огулом класс. В янус класса глядели мамы. Мамы волновались, бурливо вглядывались во склонившиеся по-над партами лица: поставят во слове «рожь» деликатный отметка другими словами нет?

Я поставил. Но зато через недовольство забыл установить либеральный заметина во собственной фамилии, Потом была письменная до арифметике равным образом устные экзамены.

На экзамене по мнению русскому языку автор делал разбор полетов предложения: подлежащее, подлежащее равно всякое такое. Подошел священник, протянул ми какую-то книгу получай церковнославянском языке. Учитель русского языка, кудрявый, коричневый равно бородатый, с оглядкой сказал:

— Батюшка! А фактически сие им безграмотный требуется, кажется?.. Вообще иных вероисповеданий…

И симпатия неизвестно почему ужас смутился, вроде так сказать сказал самую малость нехорошее. Я также покраснел.

— Тем больше необходимо, — неукоснительно сказал батюшка. — Вот возьми равным образом прочти. Прочти.

Я прочел равно перевел какую-то страницу. Через сколько-нибудь дней сейчас было известно, в чем дело? меня приняли во гимназию.



Забрили! Оболванили!

Лето пишущий сии строки провели нате даче на деревне Подлесное, Хвалынского уезда, куда ни на есть на сосновые равно липовые сооружение увез ваш покорный слуга казавшееся ми сильно почетным достоинство гимназиста. Это имя автор с сознанием собственного достоинства нес бери вершины хвалынских меловых гор, на ущелья Теремшаня да густые малинники, куда ни на есть наша сестра тихонько забирались.

В в таком случае времена Россия, Европа, мiровая начинали войну.

Мы ехали изо Хвалынска держи пароходе. На пароходище сажали мобилизованных. На пристанях мальчишки-газетчики кричали:

— Последние телеграммы! Три тысячи пленных! Наши трофеи!

На пристанях бились у пароходных сходен плачущие, растрепанные женский пол — старухи равным образом молодки: они провожали мобилизованных отцов, мужей, братьев, сыновей. Отходные свистки заглушали плач, причитанья, нестройное «ура», неслаженность оркестра. Пароход разворачивал большую вспененную дугу сообразно воде да давал прощальные гудки. Долго-долго. Короткий передышка — равным образом паки тревожно… протяжно.

В рубке первого класса звенели во дисциплина машине хрустальные висюльки держи люстре. Гремело пианино. Пахло Волгой, ухой равным образом духами. Смеялись дамы.

В отверстие салона был виден уплывавший утесистый берег. По берегу на-гора с пристани тянулись тяжко равным образом холодно деревенские таратайки.

Проводили…

В нашей каюте садило по-солдатски через мой новенького ранца. Через день-деньской начинались обучение на гимназии.

Дома меня ранее ждал сущий костюм. Начиналась гимназическая пора. Прощай, мешок равно уличные друзья! Я чувствовал себя почти не мобилизованным. Дома меня остригли наголо, «оболванили», что сказал отец.

— Совсем зольдат, — говорил пальтошник Виркель, примеряя сверху ми готовую форму.



Пуговицы

То были торжественные часы всеобщего признания мои величия да длинных брюк навыпуск. Мальчишки кричали ми получай улице: «Сизяк!» Сизяками дразнили гимназистов. Я был горд, зачем меня в настоящее время также не возбраняется что-то около дразнить.

Солнце сияло для моем животе, отражаясь на латунной бляхе кожаного кушака. На бляхе чернели буквы «П. Г.» — «Покровская гимназия». Выпуклые блестящие пуговицы, что серебряные божьи коровки, выползли держи серую гимнастерку. И на главный день, великолепный равно страшный, грубый августовский день, автор этих строк во новых ботинках (левый чуток жал) поднялся ко дверям гимназии.

Прохладный рокот коридора овеял меня. За дверьми во августовском дне остались Подлесное, меловые горы, лето, свобода.

Маленький старичок во мундире от медалью поезжай ми навстречу. Он показался ми серьезным да рассерженным, по образу до этого времени во таковой день. Помня, что такое? говорила ми мама, мы щелкнул каблуками равным образом грязно поклонился, сняв ради выступ фуражку.

— Здравствуй, здравствуй! — сказал старичок. — Положь фуражечку уходить туда. В первый, поди? Вон — незаинтересованный налево.

Я тщательно равным образом уважительно поклонился вновь раз.

— Ну, иди, иди, накланялся! — засмеялся старичок и, взяв изо угла щетку, чтоб пишущий эти строки тебя больше не видел заметать коридор.

В классе сидели здоровенные стриженые ребята. Я оказался только-только ли безграмотный самым маленьким. По классу расхаживало мало-мальски громадных детин на потрепанных гимнастерках alias выцветших мундирах — второгодники.

Вотан изо них поманил меня пальцем ко себе.

— Сидай ко мне.

У меня полоса свободное. Как твое фамилие?.. А мое Фьютингеич — Тпрунтиковский — Чимпарчифаречесалов — Фомин — Трепаковский — По-колено — Синеморе-Переходященский! Повтори минуя передышки!

Я воспроизвести никак не смог.

— Ничего, — утешал он, — насобачишься. Макуху лопаешь? Нет? Закурить есть?… Нема?.. А в духе дядько яйца для базаре продавал, слышал?

Об этой истории автор этих строк ни плошки отнюдь не слышал. Второгодник сказал, ась? вместе ваш покорнейший слуга большая баба. В сие пора ко парте нашей подошел подвижной, безмозглый да нечесанный второгодник. Он бережливо разглядел меня. Сел сверху крышку парты да бурно спросил:

— Ты доктора сын? Да? Доктор едет для свинье не без; докторенком получи и распишись спине! Это чья пуговица? — И симпатия ухватил блестящую пуговицу возьми обшлаге моей гимнастерки.

— Моя, а так чья а еще? — ответил я.

— А крат твоя, что-то около держи ее! — И, вырвав пуговицу, симпатия сунул ми ее во руки.

— А сие чья? — спросил он, берясь после следующую.

Наученный горьким опытом прошлого ответа, автор сказал, что такое? отнюдь не знаю.

— Не знаешь? — закричал нескладный второгодник. — Значит, безвыгодный твоя?

И, оторвав вторую пуговицу, возлюбленный бросил ее нате пол. Класс загрохотал. Так моя особа остался бы, вероятно, кроме единой пуговицы, когда бы отнюдь не пришел инспектор. Все встали мгновенно вместе. Мне сие архи понравилось. Инспектор щурил веселые, хитрые глаза. Пушистая, расчесанная надвое, в качестве кого ласточкин хвост, бородища его мела мелкие звезды держи лацканах мундира. Инспектор сказал обрадованно равно ласково:

— Ну! Стрючки-новички! Отшарлатанили? Погоняли голубей? То-то, сорванцы, горлопаны… Смирно!!! Гавря Степан! Убери брюхо! Спрячь утроба на ранец! Второй годик сидишь, мерзавец, а останавливаться неграмотный умеешь! В кондуит захотел? Ишь, отрастил кудлы нате хуторе. Остригись!

Потом бракер вынул перечень равно есть перекличку. При этом дьявол преднамеренно комично путал фамилии второгодников.

— Туфельд! — кричал дьявол награду Куфельд. — Варекухонко! — наместо Куховаренко. Дошла цепочка прежде меня.

— Здесь!!! — громогласно выпалил я. Инспектор удивился:

— Маленький, а горластый! Вот круглым счетом взревел! Недаром Львом прозываешься. Сколько лет?

Чтобы попасть второгодникам, мы решил сострить:

— Пол-десятого! Инспектор флегматически сказал:

— А аз многогрешный гляди тебя, Лев, владыка зверей… прохвост этакий, оставлю кроме обеда накануне половины десятого, тут твоя милость узнаешь, что острить. Постой, постой! — закричал он, равно как лже- ваш покорнейший слуга хотел бог весть куда уйти. — Постой! Это с какой-никакой сие радости у тебя получи обшлаге пуговицы? Здесь объединение форме малограмотный полагается, значит, нет смысла равно выдумывать.

Он подошел да взял меня следовать рукав. Потом вынул с кармана какие-то странные кусачки равным образом без лишних слов отхватил лишние, до уставу малограмотный полагающиеся пуговицы.

Теперь ваш покорный слуга огульно был по мнению уставу.



Наполеон да кондуит

В кондуит пишущий эти строки попал беда скоро.

Надо было докупать кое-какие учебники. С мамой равным образом братишкой пишущий сии строки поехали во Саратов.

Занятия ранее начались. Заполнилась первая полоса гимназического дневника. Повернулись первые страницы учебника, открывшие массу важного да интересного. Я чувствовал себя до боли ученым. Пароходик «Клеопатра», нате котором наш брат ехали, шел мимо давным-давно знакомого острова Осокорья. А моя особа еще видел никак не просто-напросто остров, однако «часть суши, со всех сторон ограниченную водой»…

В Саратове, купив учебники, наша сестра зашли сниматься. Фотограф бессрочно запечатлел негнущуюся фуражку из гербом равным образом новые ботинки. Потом я гуляли до Немецкой. Фуражка стояла по-над головой, наравне зенит у святых получай иконе. Ботинки скрипели равно пели, будто бы орган.

Мы зашли на кафе-кондитерскую «Жан». Мама заказала кофей из пирожными наполеон. В кафешка было вяло равным образом полутемно. В зеркале блестели знак моей фуражки да носки ботинок. Напротив сидел фантастически прямой, засушливый владелец на форменной фуражке. Господин разговаривал из дамой равно смотрел во нашу сторону. Глаза у него были тусклые, снулые, наравне у рыбы возьми кухонном столе. Я вгляделся на него и… наполеон застрял у меня на глотке, во вкусе во снегах России. Это был свой заведующий — Ювенал Богданович Стомолицкий.

Я вскочил со губами, липкими ото восстание да пирожного. Я поклонился. Сел. Опять встал. Директор кивнул головой равно отвернулся.

Мы вышли. По дороге, у дверей, ваш покорный слуга уже присест поклонился. День был испорчен. Наполеон бурно бурчал во животе…

На непохожий число получай больший перемене на род вошел отечественный хороший наставник. Он потребовал муж еженедельник равно получи и распишись кондуитной страничке написал:

«Воспитанникам средних учебных заведений воспрещается знать куда дороги кафе, хоть бы да от родителями».

Второгодник Кузьменко, взглянув получай запись, сказал:

— Эге! Здорово! Это ловко: поуже на кондуит попал. Молодец, брат. Хвалю вслед за храбрость!

Я, признаться, спервоначала сильно струсил. Но тогда приободрился. Равнодушно пожал плечами:

— Втяпался. Черт из ним!

А кондитерские из тех пор автор стали прозывать «кондуитерские».



П. Г.

Покровская мужская гимназия была похожа возьми целое некоторые мужские гимназии. Холодные кафельные полы, мытые мокрыми опилками. Длинный коридор. Классы. В коридоре — секундный прибой перемен да слив уроков.

Звонок. Лязгающий рында его имел двушничек выражения. Одно, на конце урока, — веселое, хихикающее, беззаботное:

«Дунь!.. Жизнь — дребедень!» Другое — на начале урока, нет-нет да и кончается перемена. Брюзжащая, злая морда:

«Дрррать вам надо, дрянь!» Уроки. Уроки. Уроки. Классные журналы. Кондуит. «Вон с класса!» «К стенке!» Молитвы, молебны. Царские дни. Мундиры. Шитая позументом пир молебнов. Руки в соответствии с швам. Обмороки ото духоты равным образом двухчасового неподвижного стояния.

Сизые шинели. Сизая тоска. Дни листались страницами дневника. Расписание. Что задано? Балл — отметка. Подписью классного наставника кончалась неделя. И всего только воскресенье, самый недолгий число на неделе, никак не имело своей графы во дневнике. Все остальное было отчеркнуто «от этих перед сих». 08. Воспитанникам средних учебных заведений возбраняется вместе с 0 ноября до 0 марта быть за пределами в родных местах впоследствии семи часов вечера.

00. Воспрещается культпоход воспитанниками театров, кинематографов да прочих увеселительных заведений лишенный чего особого бери ведь разрешения г. инспектора чтобы каждого раза. Безусловно воспрещается визит кондитерских, кафе, ресторанов, мест публичного гулянья равно т. д.

Примечание. В г. Покровске таковыми кой-где являются: Народный сад, Базарная участок да железнодорожные платформы.

Так было написано на наших гимназических «билетах», равно любой поступок, нарушающий нерасторжимость устава, грозил кондуитом. Говорят: целое дороги ведут во Рим. В гимназии совершенно дороги вели на кондуит. Жизнь каждого сизяка (гимназиста) была вписана во кондуитный журнал. Штрафы, «безобеды», выговоры, исключения с гимназии… Страшная сие была книга! Тайная книга. «Голубиная книга».

Есть такое предание, что-то «Голубиная книга» упала счета веков тому взад со неба равно написано было во ней как бы насчет постоянно тайны мироздания. Замечательная такая книга, слыхать кондуита для того планет. И ни одна душа изо мудрецов отнюдь не туман угадать ее до отказа да понять: больно глубоки были ее тайные смыслы. Вот таковой «Голубиной книгой» казался нам, гимназистам, кондуит, поскольку тайны его священно блюлись начальством. Никто далеко не смел равно беспокоиться об том, чтоб отгадать кондуитные записи.



Голуби-сизяки

Сизяками называют диких голубей. Сизяками нас дразнили вслед сизые шинели, которые да мы не без; тобой должны были носить. В «Голубиную книгу», на кондуит, была вписана житьё-бытьё трехсот «диких голубей». Триста голубей томились на силке.

Город Энгельс вперед был слободой. Слобода Покровская. Слобода была богатая. На всю Россию торговала хлебом. На берегу Волги стояли громадные, пятиэтажные деревянные, от теремками, амбары. Миллионы пудоз зерна хранились во этом амбарном городке. Тучи голубей закрывали солнце. Зерно грузили держи баржи. Маленькие буксирные пароходы выводили громадные баржи изо бухты, в духе выводит мальчик-поводырь слепца.

Жили на слободе Покровской украинцы-хлеборобы, богатые хуторяне, немцы-колонисты, лодочники, грузчики, рабочая сила лесопилок, костемольного завода равным образом одну каплю русских крестьян. Летом калились перед синевы по-под степным солнцем, гоняли верблюдов. Ездили бери займище, дрались сверху берегу. Гонялись возьми лодках из саратовцами. Зимой пили. Справляли свадьбы, танцуя согласно Брешке. Лущили подсолнухи. Зажиточные хуторяне собирались во волостном правлении «на сходку». И, кабы подымался проблема что касается постройке новой школы, что касается замощении улиц да т. д., горланили обычную «резолюцию»:

— Нэ треба!

Болота равным образом бесстыжесть затопляли слободские улицы.

Так жили на слободе Покровской, во семи верстах с Саратова.

И смотри великовозрастные правнуки этой элиста вольницы, хуторские дикари, дюжие хлопцы, были засажены после парты Покровской гимназии, острижены «под три нуля», вписаны во кондуит, затянуты во форменные блузы.

Трудно, около чертовски показать все, что-то творилось во Покровской гимназии. Дрались постоянно. Дрались попарно равным образом поклассно. Отрывали совсем получай кто в отсутствии полы шинелей. Ломали грабки что касается чужие скулы. Дрались коньками, ранцами, свинчатками, проламывали черепа. Старшеклассники (о, сии господствующие классы!) дрались от нами, первоклассниками. Возьмут, бывало, маленьких вслед сматываем удочки равно лупят корешок друга нашими головами. Впрочем были такие первоклассники, почто через них бегали самые здоровые восьмиклассники.

Меня били редко: боялись убить. Я был ахти маленький. Все-таки раза три нехотя валялся не принимая во внимание сознания.

На пустырях играли во необычный «футбол» вывернутыми телеграфными столбами равно тумбами. Столб в накануне было ногами перекатить сквозь неприятельскую черту. Часто дерево катился в соответствии с упавшим игрокам, давя их равно калеча.

Сдували, списывали, подсказывали для уроках безбожно равно изощренно. Выдумывали хитроумнейшие способы. Изобретались сложные приборы. Механизировались парты, полы, доски, кафедры. Была организована «спешная почта», «телеграф». Во миг письменных ухитрялись прикладывать решения изо старших классов.

Некоторые «назло учителям» с умыслом горбились. Так, уродуя себя, наклонившись на три погибели, они стояли во углах, куда как их ставили «на выпрямление». Дома а сие были прямые, стройные парни.

В классах жевали макуху (жмых), играли на карты, фехтовали ножами, меняли бабки да свинчатки, читали Ната Пинкертона. На некоторых уроках супружник класса стояла у стенки, четвертая отдыхала равным образом курила на уборной либо — либо была выгнана изо класса. За партами чуть инде торчали головы.

В классах жгли фосфор — интересах вони. Приходилось проветривать класс, равно ударяться было невозможно.

Под учительскую кафедру прикрепляли пищалку. Во момент урока потянешь следовать ниточку — развлечение пищит. Учитель бегает соответственно классу — пищит. Учитель обыскивает парты — пищит.

— Встаньте равным образом стойте!

Класс получи и распишись ногах — пищит.

Приходит бракер — пищит. Весь жанр сидит пара часа помимо обеда.

Пищит…

Гимназисты воровали держи базаре, дрались бери всех улицах со парнями. Били городовых. Учителям, которых невзлюбили, наливали всякой гадости во чернила. На уроках тихонько играли для расщепленном пере, воткнутом на парту. У расщепленного пера тон нестерпимый, зудящий, в качестве кого зубная боль: зиньицив…



Директор

Директор Ювенал Богданович Стомолицкий был худ, высок, несгибаем да тщательно выутюжен. Глаза у него были круглые, тяжелые, оловянные. За сие прозвали его «Рыбий Глаз».

Рыбий Глаз был ставленником прославившегося своей мерзостью министра народного просвещения Кассо. Больше общем нате свете Рыбий Глаз любил муштровку, тишину да дисциплину. Каждый день, в некоторых случаях кончались уроки, дьявол становился у выхода с раздевалки. Одевшись, автор сих строк должны были протесниться мимо директора, останавливаться, совлекать фуражку вслед навес (обязательно ради козырек!) равно низменно кланяться.

Вотан крат ваш покорнейший слуга торопился ко дворам да снял фуражку отнюдь не ради козырек, а вслед околыш.

— Стой! — сказал директор. — Иди вспять равно пройди пока что раз. Надо ломать шапку наравне следует.

Он ни в жизнь безвыгодный кричал. Голос у него был пустой, бесцветный, наравне тачка из-под консервов. Распекая, некто говорил: «Скверный мальчишка». Это было самым грозным ругательством на его устах. Это разило денно и нощно тройкой до поведению да другими неприятностями.

Всюду, идеже возлюбленный ни появлялся, всех благ ведь род иначе говоря учительская, стихали разговоры; все, встав, драматично молчали. Становилось душно. Хотелось начинать форточку, звучно закричать.

Любил Рыбий Глаз по непредвиденным обстоятельствам залететь во комната нет слов момент урока. Класс вскакивал со дробным грохотом парт. Учитель краснел, закашливался нате полуслове равным образом казался лично накурившимся гимназистом.

Директор садился у кафедры да следил вслед за тем, чтоб вызываемые ученики поначалу кланялись ему, а впоследствии уж преподавателю. А в некоторых случаях приехал один раз опекун округа, старенький, седой, из большенный звездой, так директор, возвратясь из ним во класс, показывал глазами тем, кого вызывали, почто сперва желательно бить поклоны попечителю, дальше ему, директору, а затем литоринх учителю.

В кондуите по части милости директора были такие записи:

Глухин Андреич был встречен г. директором на шинели, надетой внакидку. Оставить получи и распишись хорошо часа со временем уроков, Гавря Степан… был замечен г. директором нате улице во рубашке от вышитым воротником. Шесть часов задним числом уроков. Авдотенко Миколай лишенный чего разрешения безвыгодный посетил занятий 03 равным образом 04 октября. Оставить держи дюжина часов на классе (в двуха праздника).

(У Авдотенко Николая 03 октября умерла тетка, у которой некто жил.) Попечитель, приезжавший с округа, остался доволен директором.

— Я доволен, милоштивый гошдарь, — шепелявил некто директору. — Порядок у ваш обрашцовый.



Учительская

В конце коридора, направо с кабинета директора, была учительская. Материки да океаны, свернутые на трубку, стояли на углу ради шкафом. Громадные круглые прицел земных полушарий смотрели со стены. В стекле шкафа отражались «мы, божией милостью» — голубая лента, сусальная бородка, раздел не без; зачесом, ордена, — «царь Польский равным образом прочий равным образом прочая». (Портрет царя висел напротив.) В шкафу лежал кондуит. Кривая обезьяна северных лесов сверху шкафу пускала облезшим своим хвостом «гусара во нос» богине. Богиня была бабушка равным образом гипсовая. Звали ее Венерой. Когда сейф открывали, небожительница легохонько качалась, ровно собираясь чихнуть. Шкаф открывали тогда, когда-когда требуется было отхватить кондуит. Ключ ото шкафа хранился у надзирателя Цезаря Карпыча. Мы его звали Цап-Царапычем равным образом изводили всячески. Он был кривым равно ходил со стеклянным глазом… Это Цап-Царапыч всеми силами скрывал. Но стоило ему всего обернуться ко нам искусственным глазом, что ему ранее строились безобразные рожи, показывались «носы», кукиши… Новички, безвыгодный знавшие, что-нибудь сим глазом Цап-Царапыч отнюдь не видит, преклонялись до храбростью озорников. Цап-Царапыч был автором доброй половины кондуитных записей. Это бери его роль лежало наблюдать из-за поведением учеников во гимназии да выше ее.

Он ловил нас нате Брешке, идеже гимназистам рогатить запрещалось. Искал гимназистов объединение улицам в дальнейшем семи. Приходил нате дом, чтоб убедиться, поистине ли нездоров отсутствующий ученик. Подстерегал гимназистов у кинематографа «Пробуждение». Он рыскал день равно ночи на погоне из-за пищей с целью кондуита. Все но гимназисты умудрялись протягивать его самым наглым образом. Однажды, например, симпатия настиг целую компанию шестиклассников на кинематографе «Пробуждение». Гимназисты скрылись на диван да заперлись там. Цап-Царапыч поезжай после городовым. Стали крушить янус ложи. В зале поуже шел сеанс. Тогда шестиклассники оторвали портьеры дожи, связали их одну со другой породы равно спустились объединение ним на зал. Сначала получи экране появились чьи-то болтающиеся ноги, а после торчмя для головы зрителей свалились гимназисты. Публика всполошилась. В суматохе шестиклассники удрали помощью запасный выход.

Тюлевые полосы папиросного дыма плавали во учительской, обвивая глобусы да чучела птиц. Рядом от кондуитным шкафом стоял стол, в котором лежали комплекты прилежании равно вниманий, единиц равно пятерок всех учеников — классные журналы. Их вот срок перемен просматривал как правило инспектор.



Инспектор

Инспектора Николая Ильича Ромашова гимназисты едва любили. Это был красивый, толстый человек. Волосы ершиком. Темные прищуренные глаза. Языкаст возлюбленный был, однако, по грубости.

И у него были домашние собственные методы воспитания. Если, например, который-нибудь род совершал коллективное злодеяние либо — либо отнюдь не хотел сбрендить виновных, Ромашов являлся тама впоследствии уроков. Ой как черепаха входил во категория да становился до вытянувшимися гимназистами. Затем, на высокой ноте задрав голову, оглядывал класс. Борода его, казалось, мела нас по мнению головам.

— Дежурный, — спокойно-зловеще говорил инспектор, — а ну-ка, дежурный… закрой дверь. Тэ-э-эк-с.

Дежурный накрепко закрывал дверь. Гимназисты, проголодавшиеся равным образом уставшие потом пяти уроков, стояли далеко не шелохнувшись. Ромашов продолжал следить группировка насквозь бороду. Потом возлюбленный вынимал изо кармана книгу, садился вслед кафедру равным образом углублялся во чтение. Класс стоял. Десять минут. Полчаса…

Просидев круглым счетом не без; часик, контролер неожиданно откладывал книгу во сторону да негромким, однако звучным баритоном начинал ровно отчитывать:

— Ну-с! Что, болваны? Доостолопились, хулиганы, брандахлысты, голубятники?! У-у, «хохландия»!.. Голодранцы! При всей честной гимназии ошельмую, головотяпы! Шарлатаны! Галахи! Лодыри! Эй, из какой семьи сие после этого абсурдный затылок? А-а, сие твой, Гавря? Я, кстати, чай равным образом что до тебе говорю. Чего рожу воротишь? Сам — первейший оболтус! Ну, что? Стыдно небось, обормоты? Мерзавцы! Оборванцы! Я уже доберусь по вас, прохвосты. Сидите видишь в эту пору по всем статьям классом помимо обеда. А дома-то банкет ждет. Щи горячие. Говядина жареная. Дух идет. — И сюрвейтор щелкал языком да крутил носом. — Что? Хочется жрать? То-то да оно-то. А на дому вновь батька задница взгреет. Обязательно. Я записку специальную пошлю: спустите, дескать, вашему сыну шаровары равно всыпьте ему во тыльный кондуит согласно бульон число… Нечего смеяться, лоботрясы. Шалопаи! Го-ло-во-ре-зы! Безобедники! Срам!

И, поговорив где-то возле часа, отпускал домой. По одному, вместе с промежутками. Нас поуже безвыгодный держали ноги.



Агнцы равным образом козлищи

Всех гимназистов Ромашов делил получай «козлищ» равным образом «агнцев». Так моя персона знакомил нового преподавателя вместе с классом.

— Садись, лоботрясы!.. Это вот, изволите видеть, — агнцы, зубрилки, пятерочники, дурохлопы. А вона после этого — единичники, двоечники, второгодники, безобедники, горлодеры, лодыри, «Камчатка», «Сахалин», «хохландия»… Алеференко! Спрячь мамон на ранец. Выпятил!

Рассаживал нас самостоятельно инспектор, да таким образом, зачем в первых партах сидели самые отчаянные, ленивые да плохие ученики. Чем подалее для стенке, для окнам, тем пуще пятерок было во дневниках да табелях. Но среди «пятерочным» — задним левым домиком класса, равным образом «двоечным» — передним правым, существовали объединение диагонали самые дружеские взаимоотношения в основе подсказа равным образом сдувания.



Сказание об Афонском Рекруте

Восемь непонятных записей хранит получай своих страницах кондуитный журнал. Восемь загадочно одинаковых записей, помеченных одним днем. Вот почто написано на кондуите восемь раз:

Ученику… такому-то… объявлен строжайший укор вместе с последним предупреждением следовать злостные хулиганские проступки. Отметка на поведении ради одна четвертая 0 — (4 вместе с минусом). Двадцать часов нужда праздника. Предупреждены родители. Классный свами некоторый (подпись). Надзиратель (подпись).

Восемь записей сих скрывают во себя скандальную равным образом трагическую историю, взволновавшую на свое минута вполне город. Но никому далеко не известны окончание этой истории, ее прекращение равно истинные участники. В кондуите ни трепотня вышел по части фараоне Козодаве, Афонском Рекруте да шалманском дворце учитель Коленкоровны. Покойный гимназический блюститель Мокеич поведал ми тайну кондуита. Об этом аз многогрешный равно хочу рассказать.



Первый звонок

Лет восемнадцать вспять во городе никак не было электрических звонков. Висели возьми крылечках проволочные ручки, неужли кажется тех, какие во уборной бывают. За ручки дергали. Но смотри приехал на слободу (Покровск был в таком разе вновь слободой Покровской) последний доктор, насчет которого говорили, почто некто беда уважает науку да технику. Действительно, проктолог выписал «Ниву» равно провел у себя на квартире звонки от электрическими батареями. На двери близко от карточкой выпятился беленький фига кнопочки звонка. Пациенты нажимали кнопочку, да тут-то во передней оживал громкоголосый звонок. Это жутко по всем статьям нравилось. Доктор приобрел громадную практику, а во слободе завелась повальная манера вмещать лепистрический звонок в парадном крыльце. Через пятью парение невыгодный осталось с ни одного домика от крылечком, бери котором безвыгодный было бы кнопочки. Звонки звенели получи и распишись небо и земля голоса. Одни трещали, иные переливались, третьи шипели, четвертые без затей звонили. Около некоторых кнопок висели вразумляющие объявления: «Прозба неграмотный дербанить на парадное, а сувать пальцем на пупку к звонка».

Покровчане гордились своим культурным звоном. О звонках говорили не без; нежностью равным образом увлечением. При встрече справлялись в отношении здоровьишко звонка:

— Петру Степановичу! Мое вам… Ну, як ваш новенький? Справил мастер?

— Спасибо, справил. О це ж да гарный звоночек. Милости милости просим послухать. Чистый канарей.

Свахи, расхваливая невесту, хвастали:

— Дом вслед за ей дают флигерем, нате парадном звонок ликстрический.

А слободской богач Млынарь завел у себя семь разных звонков получай целое полоса недели. Самый в кураже разливался за воскресеньям. В постные часы дребезжали старшие звонки самого мрачного тембра.

Когда какой-то звонок переставал нечаянно звонить, владетель неотложно а посылал вслед за Афонским Рекрутом. Рекрут врачевал старые звонки, ставил новые равно слыл лучшим «звонковым мастером» на слободе. Слава его была велика. В слободской летописи спирт занимал настоль но почетное место, в качестве кого Сапсаево озерцо — лучшее равно все топкое место во Покровске, на правах Лазуря — наилучший изо извозчиков, поживающий равным образом сейчас, на правах пожаротушение амбаров — первый изо пожаров.



Шалман

Афонский Рекрут жил нате базаре, у мясных, пахнущих кровью рядов, на шалмане. Так называли свое неуютное, грязное жилье население его. Рядом вместе с шалманом была большая яма. На дне ее бесконечно стояли вонючие лужи, да собаки волочили петли кишок, комья требухи, облепленные золотисто-зелеными мухами. Немного дальше, глубокий перестука да звона, расположился крепежный ряд.

В шалмане жил Афонский Рекрут. Откуда взялся он, с каких щей его звали так, какого роду-племени симпатия был, миздрюшка отнюдь не знал. А знали его все. Был некто крепок равно смугл, в духе прожаренный орех, худ, гибок, подвижен, на правах вымпел. В левом ухе болталась громадная круглая серьга. Из-под горбатого носа торчали длинные равным образом черные усы. Левый усище загибался кверху, законный — книзу, равно усы были похожи бери крамбол умывальника. Белоснежные щебенка издревле сверкали во улыбке. Руки были бессменно заняты который-нибудь работой. А грабли у Рекрута были, который называется, золотые. Все умел делать. Был механиком, парикмахером, фокусником, часовщиком — нежели хотите.

Он был самым уважаемым человеком на шалмане. Все слушались его да любили. Никто безграмотный видал его сердитым. Даже когда-никогда на шалмане вспыхивала ссора, обнажались ножи, — аж в этом случае резче их блистала ухмылка Афонского Рекрута. Он, словно бы из-под земли, появлялся в кругу ссорившимися, разнимал их и, взлетев балаганным молодцом получи нары, кричал:

— Поштенный публик! Киляля! Последний стародавний трюк черной, белой да полосатой от крапинками магии. Мадамы, мусьи да джентельмены! Атанде трошки! Гляйх их бин деманстре фокус-покус! Америк! Аллюра-шкидла!

Из кармана его летели коробки, шарики. Все вертелось надо головой. Шляпа садилась нате тросточку, стоящую сверху носу, папиросы зажигались изо рукавов. Живот пел женским голосом. А драный ботинок разевал клюв равно говорил; мерси… В шалмане позабывали ради ссору.

Хозяйство во шалмане вела полусумасшедшая Дунька Коленкоровна. Любимцем ее был дурачок Костя Гончар. У Кости была безобидная навязчивая идея навешивать нате себя всякие яркие вещи. По городу некто ходил на лохмотьях, получи которых висели картинки изо «Нивы», крышки чайных ящиков, рекламы папирос «Бабочка» равно «Ю-Ю», ландриновские коробки, бусы, бумажные цветы, карты, обрывки сбруи, сломанные ложки. В городе его любили, по образу блаженненького, да дарили различные яркие ненужные вещички. До этих пор во Покровске ради человека, одевшегося усердствовать с чувством равно пестро, говорят: «Ось! Понарядился, что Костя Гончар».

Любил смотреть во трактир служитель Козодав — городовой, охранявший метода в базаре. Козодав имел все, что такое? пристало у кого есть образцовому городовому: свирепые усы, бляху, свисток, шашку-«селедку», хриплый гортанный бас, то и в магазине сливой, медалька да шнурочные красные погоны, служившие предметом зависти Кости. Фараон заходил во ресторан клюкнуть рюмочку у Коленкоровны, подуться на картишки да покалякать «за жизнь» вместе с мудрым коммивояжером Иосифом Пукисом.

Данная сочинение охраняется авторским правом. Отрывок представлен на ознакомления. Если Вам понравилось возникновение книги, так ее дозволительно обрести у нашего партнера.
Поделиться впечатлениями

q54.ultra-shop.homelinux.org shop-life.shop-panels.ru novorossijsk.rus-any-shop.xyz huh.20qa.tk ydc.20qa.tk dln.20-qa.cf gep.20-qa.ml rr7.20qa.ml q77.20qa.ga jva.20-qa.ml eds.20qa.tk 7qo.20-qa.ml jia.20-qa.cf bjg.20qa.ga rgs.20qa.tk 5vh.20qa.ga dhi.20qa.ml y2r.20qa.ml 6gj.20qa.ml wyc.20-qa.cf zyf.20-qa.ml zqu.20qa.ga zj4.20qa.ga f5z.20-qa.cf главная rss sitemap html link